Раздел: Общая тематика

Подраздел: Психолирический детектив

Автор: Константин Николаевич Могильник

Анонс: Психолирический детектив

Над текстом работали Дмитрий Каратеев и Константин Могильник

Видавничий Гурт КЛЮЧ

Видавничий Гурт КЛЮЧ, Киев 2004

********************************************

Дорогой Сэр!

Ваше задание выполнено. Раскрутка проживающего в эль-Курне (Египет) гражданина Украины М.К.Ч. состоялась. Запись монолога произведена и расшифрована, прилагается ниже. Уведомляю, что командировка, к сожалению, не обошлась без потерь: 22 марта 2005 года сопровождавший меня в поездке муж, московский бизнесмен, гражданин Украины, В.В.Г., был убит на ж/д станции эль-Минья (Египет) в перестрелке с т.н. Группой Сорока ("Арбауна"). Подтверждаю, что служебной информацией ОПРРИ покойный не располагал. Каких-либо дополнительных сведений о происшествии в стамбульской гостинице "Рум III" c исследователем Р.В.П. у меня не имеется.

Из служебной записки инспектора ОПРРИ Зои Грамотной, март 2005

********************************************

Проходи, Витёк, проходи, хабиби! Чего стал? На застенчивых у нас воду возят и пустыню орошают. Вон видал, во дворе стоит один такой застенчивый, ушами машет. Ты, впрочем, на него не похож. Падай, в ногах правды нет. Я хоть мусульманин, но правды нет и выше. Наливай, что принёс - гостем будешь. Полетели. За светлое будущее, как сказал Али-баба! Знаешь, как у нас в мире Востока гостей принимают? Да ни хера ты не знаешь. Даже не знаешь, как хер по-арабски. А так, что зуб. Или ещё говорят зебр. Око за око, зуб за зуб, зебр за зебр. А гостей мы встречаем так: похвали что-нибудь в моём доме… Зуб тебе - подарю! Продам и слуплю, как с лоха туриста, а ты как думал? "Папа умер, мама умер…" - в общем, поехали. В смысле: полетели. Уф, хоть освежился. Год не пил ни зуба, представляешь? Да разве такое представишь! Нет, там в Луксоре народ попивает, особенно извозчики, не то, что в этой заднице алебастровой… Ну, давай по третьей, и начнём разговор. Ну, полетели. Ты ведь вчера только прилетел. Почём знаю? По носу, салага - нос ещё не облупился, и бухло свеженькое, как из горного ручья. Эх, родники мои серебряные, рудники - опять-таки алебастровые!

А это Наташа твоя? Ах, Зоя? Не выламывайся, тут все наташи. Вери найс нэйм. Файзочка, не торчи, как пальма на углу, а веди-ка Зиночку на дамскую половиночку и потрынди с ней ба-русски, как ты умеешь. Стой, куда пошла. Принеси нам сначала фундучка солёного, баклажанов с чесноком (рекомендую под это дело) и чего там ещё найдёшь, а потом - свободна. Я твоей свободы не попираю. Попробуй попри. Не удивляйся, Витёк, тут у баб свои понятия. Твоя вон забитая, пикнуть не смеет, а у наших смуглянок под платками пламя со скипидаром - не понаслышке говорю. Ну, давай, наливай, не жлобись, зёма! Р-гр! Хорошо пошла, как брехня по деревне. У тебя ж там ещё два бутыля в сумке с иероглифами. Откуда знаю? Я, братан, всё про тебя тут знаю, и где брал - знаю, и что тебе Ахмед сказал, ведь Ахмед? То-то. Он это место на десять лет закупил, как президент свои два срока. Пришёл ты к нему с красным паспортом сегодня, чуть с автобуса, ухватил положенные три литра. Он оформляет, шутит с тобой вроде бы, бумажку на вшивость проверяет… У нас, кстати был в Киеве один корифей - Вовка Кошмар, может слыхал? Что носом вращаешь? Ну да, ты из мира высокого бизнеса, пердун, то есть пардон - шутка, наше восточное киргуду. Так он, в смысле Вовчик, возьмёт всегда бумажку достоинством в пятьдесят украинских тугров, а на ней Грушевский, или там Панас Мирный, пан профессор такой - очки, борода. Так Вован сложит бумажку, потом развернёт резко: не слетели очки с очкарика - настоящая. Это уже киргуду по-киевски. Вот и Ахмед как-то там тоже над зелёными твоими выламывается, а ты, небось, ему:

- Не боись, настоящие, для тебя специально ночью напечатали!

А сам ещё литровку за горло - сорри, мол, ещё пляшечку забыл прихватить. А он тебе: положь где стояло, ишь, сорри! - а потом чуть потише, но не шёпотом:

- А надо ещё - заходи вечером, хабиби, с 6 до 10, Ахмеда спроси.

А ты уж матерился: фанатики грёбаные, аллах-акбар, варвары забитые, даже своей выгоды не понимают, выпить туристу не дают свыше трёх литров. Всё, брат, мы понимаем, только чересчур, Витёк, тут не позволяем: такой традисий. Бакшиш давай - тогда уж пей сколько влезет, если здоровье не жалко. Осёл одну воду пьёт - на то и скотина. А нам зато жениться можно многажды. Но об этом после, а который там час? Я к тому, чтоб тебе успеть до 10 к Ахмеду за добавкой сбегать. И таксёру больше десятки не давай - он сотню спросит. Это Египет: он тебе "сто" - ты ему - "врубель", на червонце сойдётесь, иншалла. Главное - взаимопонимание. Ну-с, летим дальше. И два гуся, р-гр! Жуй баклажанчик. Хорошая закусь, а я их не ем - водку вспоминаю и расстраиваюсь. А в общем ничего живу, в смысле иншалла. Я не фанатик, но что-то в этом есть. Ещё бабушка надвое говорила: "Каждый человек должен во что-нибудь верить".

Ну так значит, как я сюда попал, ты не спрашиваешь. Какие вы там все на севере эгоисты! Совершенно не интересуетесь ближним, и что Миша Чванов, что Махмуд Ашраф - тебе один зуб. Наливай за это. Аллах-баракат: добро баджаловать. Жил я в Киеве, учился и боролся, был немного медиком, в некоторой мере халявщиком, рыбачил, в смысле, челночил. Не кривись, акула капитализма, на наши жалкие попытки гешефта. Это теперь ты режиссёрами помыкаешь: "Тот - направо, тот - налево, а ты, третий, - на зуб!". Сам, небось, в девяностых через кордоны гандоны провозил, либо братков по рынкам строил. Ах, машинное у тебя дело? Случайно, православным машинным маслом не промышляешь? "Кто не купит масло "Маст" - тот последний…" - в смысле - "завтра Родину продаст" или "тому милая не даст". А что ты думаешь, и рекламу сочиняли, но больше всё же челночили. Как в песне: "Всю Расею я объехал, даже в Турции бывал". Из Истанбула, то есть, тряпки доставлял на рынок "Юность" и сдавал такому же дельфину, как ты в юности. Только вас в лимузины пересело, а меня к образованию тянуло. Три кита нас, интеллигентов, топят: жажда знаний, тяга к справедливости и бездна премудрости. Не понял? Тогда наливай, а то так и не поймёшь, а интересно.

Поступился я, значит, в Университет нетрадиционной медицины - в Нетрадичку, причём сразу на второй курс, как бывший экстрасенс (я ко многому пристрелялся). А там невест полный курс прошёл. В конце остановился на двух - недаром теперь мусульманом стал. Всё гармонично: одна умная в очках, другая красивая на каблучках, а я зато у них весёлый, как огурчик. Красивую Музой так прямо и звали - девушка-зажигалка. А умная учиться любила, долгожителями интересовалась, экологией тыры-пыры. Жил я с ними, не тужил, да тут вдруг расстроился. Почему расстроился, спрашиваешь? А, не спрашиваешь? Ну, давай, гр-р, будь здоров! Я тебя за это тоже расспрашивать не буду. Так оно и останется навеки погребённым в твоей горючей груди. То есть, могучей. Ещё по одной, без очереди. А расстроился я вот почему.

Спецкурс Землеобзора ввели на мою голову. Путешественника пригласили, землепроходимца знаменитого, мать его за ногу. В Амазонке плавал с пираньями наперегонки, зимний семестр на Аляске жил - по-волчьи выл,в Австралию на воздушных шарах шарился, шарах его ветром в море, а там остров Буян с каннибалами. Так тот Роман Парра, хиляла ему шара, до того кручёный чёрт, всё племя тупо съел, хоть пусть это преувеличено. Вот так у него и с бабами - тут уж я не утрирую. Закумаривал их этот пижон ещё и литерaтурой. Как начнёт из поэта Владислава Ремизова, аж мне самому нравилось: «Понеже девушка ли, женщина ли без стыдливости - ничто. Как и незакрытый землёю корень - высыхает и становится мёртв. Она есть «существо» и «человек»: но тайну «женщины» утратила. И уже есть не «она», а - что-то». Ты знаешь такие слова? И я вот не знаю. Но на месте баб не устоял бы, и всё же обидно.Весь поток за ним потёк. И мои красавицы-умницы туда же. Измена - имя ваше, о женщины! Давай за женскую верность, против коварства ихнего, блин!

Короче. Полюбили, короче, мои дурнушка с дурочкой, трепача-гастролёра. Инка Фомина - это которая геронтолог с экологом - типа проктолог, - Инка Фомина, короче, ещё с детства в рот ему заглядывала. Он там с её мамашей что-то… не знаю, короче. А теперь совсем типа взбесилась. Уже иначе себя не позиционировала, кроме как придаток к Парриным приключениям. Я хотел её малость поостудить и как-то пошутил неудачно про её кумира. На самом деле, то есть, очень удачно: я насчёт юмора… ты уже оценил. Сказал о его предмете, что это "проще Парриной репы", и что я "прогуляю третью парру". Так у неё глазки загорелись, как у белой крыски при виде ножниц (вот такой она мне и нравилась). И вдруг - шмяк меня по щеке - и убежала навеки. Муза - та попроще, похихикала, но потом дразниться стала: "Да, я знаю, я вам не Парра, - это типа про меня. - Променяла тебя ни разу не грамотного Инесса учёная на выдающегося человека, героического, можешь гордиться, типа чваниться, Мишка Казанова!" Я, надо сказать, рассердился. И поднял на Музу руку. Потому что кровь закипела, ты должен понять. И вникнуть, несмотря на твоё тупое равнодушие, и налить немедленно последующую в знак сердечного участия, ыгр-р! Откупоривай теперь вторую, знаешь, как Наполеон сказал? Он сказал: "Лёвэн этирэ, ильфо лёбуар". Это значит, если виски в сумке, открывай-наливай. Он тоже у нас в Египте бывал, знал дело туго. Примчалась, значит, Инка к нему в отель "Турист" и начала: я вас люблю, чего ж ещё быть может! И он в ответ, и тоже стихами: да я знаю… но я пришёл из другой страны, и мне нравится не гитара, а дикарский напев зурны. В том смысле, что не Тани снятся и не Гали. Словом, бизоны-амазоны, пампасы-лампасы. Есть только миг - под него и ложись. Если друг оказался вдруг. Если ты друг, Витёк, ты поймёшь, что от тебя сейчас требуется. Правильно - за мужскую неотразимость! Знаешь, бля, что он ей сочинял - да не знаю я, какой из них, может вообще:

Дома и стены помогают, да не здесь дом.

Я уезжаю - мне с тобой перед отъездом

Поговорить бы откровенно и бесстыже…

Нет, не в Америку, сударыня, мне ближе.

Нет, не в Америку к безумным толстым янки

И не в Московию, где пьянки да побранки

Скорою кровию на снежной меркнут жиже, -

Не угадаешь, не старайся, много ближе.

Поговорить бы нам, сударыня, да вряд ли.

Что до намёков, уродился недогадлив.

Знаю, легка твоя рука, ладонь прозрачна.

Ключика кличка звукового семизначна.

Поговорить бы, да уже поговорили.

Дело житейское - уснуть в автомобиле.

Демоны сонного сознания игривы -

Кажут развилки да нежданные обрывы.

Вздулся платок зимы, недолгой гастролёрши.

Скользкий мосток, под ним поток лежит замёрзший.

Немо постанывает лёд под рыбаками.

Щука потёмками да лещ обиняками.

Удивляю тебя, говоришь? А ты меня знаешь? Разок познакомились на вашем биеннале - и кто куда поканали. Да кого ты вообще знаешь? Наташу твою, то есть Зою - спасибо, я не забыл - сильно сомневаюсь. Всё познать, ничего не взять пришёл в этот мир поэт. А ты наоборот - вот и сделай вывод. Витёк, чего ты, не обижайся! Хочешь песню? И не говори, какая нравится, сам угадаю - я ж бывший профессиональный экстрасенс. Ща спою:

Рідна мати моя, ти ночей недоспала…

Попал? А то! Охрип только - выпить пора. Водочки бы, но сойдут и виски твои дьютифри. Нам, арабам, всё равно: рр-гау! Шукран, хабиби, ана хеб виски. Русия-Украния биляди тамам! Слово "биляди" - это значит страна, а то, что ты подумал, испорченный человек, это у нас будет "шармута". Но я на них, Витёк, не в обиде. И на жизнь тем более. Потому что, по жизни, обе ко мне вернулись. Одну ты видел, это Фаиза - жинка моя любимая. И Музе я сказал: гляди - сестра твоя родная! Гляди, Виктор Батькович, в окошко, кто там бегает? Это Аида, старого хрыча любимая дочка, сестра Музы родная. Не Музы - Фаизы, конечно, но мне это однозубственно, в смысле фиолетово, или, как у вас, в мире цивилизации, говорят - равнобедренно. Бёдра, сам видишь, хоть всего 14 лет. Славная сестрёнка подрастает, учёная. Наверное, пол-Корана наизусть знает. А для кого подрастает? А для меня, Махмуда, подрастает, непосредственно. Ибо сказано: двух, и трёх, и четырёх берёт мужчина, учит мудрости корова и пчела. Да нет, не из Парры, из Али-бабы. Да не лезь ты поперёд батьки… постепенно всё расскажу, только не на сухую. Летим! Э-э, льётся, спасай. Знаешь, как Пророк, мир Ему, во мгновение ока слетал в Малайзию, а потом обратно. Да не Пророк, это Роман Парра в Малайзию летал, и не во мгновение. А Пророк за единый миг, ещё вода из кувшина не пролилась, в раю побывал и все земли с небесами вместе обозрел. Не веришь? Вообще в Бога не веришь? И давно? А, ну тогда конечно. Всё тебе бизнес да бабки, что, не так, скажешь? Наташу вон заездил, мачо пузатый. У нас не так:

Девяноста девятью именами

Мусульманское исписано небо -

Всё-то вязью, всё-то справа налево,

Всё не так, как над нами…

Не как над вами, то есть.

И неверным посулив кол да плаху,

Разгораются призывы Корана:

Встаньте, встаньте, неленивые, рано:

Припадите к Аллаху!

Понял? Ни зуба ты не понял! Но больше мне не удивляешься. Это плохой признак: могу надоесть. Налей за это дело, и будем говорить по-интеллигентному.

Что-что? Не понял вопроса. То есть как это: почему я пью? А почему я дышу? А ты разве не дышишь? Не пьёшь, не ешь, не… Ах, если я такой мусульманин? Знаешь ли, Виктор, можешь на меня сколько угодно обижаться, но вот тебе со всей присущей прямотой: попалась ты, хищная рыба, на удочку про-американски-антиисламской пропаганды. Какого ты вообще, позволь спросить, держишься мнения о мусульманах? Что, мы по-твоему, все Усамы с усами-бородами? Я, кстати, выбрит поглаже твоего. А что мы не пьём, так не худо бы этой традицией хоть немного разбавить славянское море разливанное. Итак, умерь глобалистский пыл и наливай - по обычаю, да по русскому, да по свычаю петербургскому. И не воображай, Аллаха ради, что тебе удастся так просто поставить в тупик Мишку Чванова, тем более пьяного. Являешься, бывало, в Нетрадичке на экзамен при минимуме подготовки и максимумуме вдохновения, и после беседы со мной преподаватель сам недоумевает, кто из нас не в своём уме. Например, парагеронтолог наш, Геращенко, слушал-слушал меня на зачёте и говорит: "Последний вопрос. Вы мне скажите, Чванов, что Вы мне хотите сказать?" И на этот раз после двойной мне измены, если я провалил сессию, то, значит, принял такое решение. Потерял я вдруг интерес ко всем этим оккультным, прости Господи, наукам. А на зачёт по Землеобзору явился во всеоружии - с шоколадкой железной в рукаве. И не знаю, чем бы всё кончилось, если бы наш Козьма Индикоплoв сам не прогулял зачёта… Не знаешь Козьмы? Ну, Афанасия знаешь Никитина? Не "дай припомнить", а не знаешь. Он в Индии жил, вот как я в Египте, Исуфом Хорасани назывался. Ещё книгу написал "Хождение за три моря". Что, чукча не читатель, чукча телепродюсер? Ты ещё на чукчу обижаешься? Я же говорю тебе - белый расист. И вообще, чем ты, брат, православнее копта? О коптах слыхал? Ну, дело поправимое, скоро услышишь. От меня. Так что же ты продюсируешь, хохол столичный? Сериал про экстремалов? Про путешественников? А Романа Парру не знаешь? Впрочем, ты и Никитина тупо не знаешь. Оставайся при своём мнении. Значит, наш Роман Владимирович не то забыл о зачёте, не то просто не считал это важным. Сел на самолёт и улетел. И я послал всё к альма-матери… И рванул в Истанбул. Во главе группы челночков-кожанщиков. И батю Инескиного, Серёгу, с собой прихватил - я им семью опекал материально, они бы без меня в облаках витали. Представь, четыре дамы очкастые и у всех мозги набекрень, один Сергей Сергеич со стопроцентным зрением и без высоких духовных интересов, но тоже несобранный, хоть и лицом сосредоточенный. Вот приземлились мы в Цареграде, щита не прибили - сразу на базар. Программа-то сжатая, времени опять-таки по минимумуму. Про базар опущу базар, да и в Истанбуле ты… и там не бывал? Да не заливай, и наливай, кстати. Разместились в гостинице "Рум III", а назавтра надумал я двигать дальше. Погрузил челночков с кожанами на самолёт - без Сергеича, правда, у него задержка вышла, прикрыли, словом… Трезвею что-то. Сдержанным становлюсь. Поднеси-ко мне, землячок ещё чарочку. Спасибочки. А я, значит, в агентство "Денница", - по которой линии и ты, наверно, прилетел - так? - так! - и в Хергаду, в смысле Хургаду, киргуду - ты понял. В Красноморск, в общем. Красное море, священный Байкал. На самом деле, ты ж видел, синей не бывает. Я ещё в самолёте в иллюминатор напевал: "Самое синее в мире Красное море моё". А с другой стороны пустыня, как верблюд многогорбый. Сухие русла - как вон краска по стенке потрескалась. Мандельштама слыхал? Но-но, без юдофобства мне, оно к поэту неприменимо, который так и писал:

Меня не касается трепет

Его иудейских забот…

А перед этим:

Скажи мне, чертёжник пустыни,

Арабских песков геометр,

Ужели безудержность линий

Сильнее, чем дующий ветр?

Ладно, не буду, а то твоё недоумение на лице напоминает другие строки:

Средь необозримо

Унылой равнины

Снежинки от глины

Едва отличимы.

То есть это у вас по Восточно-Европейской - позёмка снежная, а здесь песчаная позёмка, Самум Хамсиныч.

- Входим, - сообщают, - в зону турбулентности, фастен, панове, ситбелтс.

В правом окне земля, в левом - небо, а где море? Схлынуло куда-то, погоды ждёт. Потом на снижение, как на качелях. Рядом со мною парочка фастовская:

- Клас! А он, диви, якiсь чоловiчки маненькi на верблюдах. Чисто Африка.

Тупо потупился перед иллюминатором. Африка, конечно, жарища и верблюды, не отрицаю, а Муза между этим ушла по дороге, февральской, скользкой, крутой… Ну и Аллах с ней. Зато павианы, бабуины с бедуинами, скарабеи скоро будут. А вот и море вынырнуло из-под брюха самолёта. Вираж - и пошли писать дугою над пляжами, заливами, массивами, гребнями курчавыми. Ух ты - на глади бухты, ах ты - какие яхты! (хер те - уплыть от смерти). Не взирай на мои ненормативности: стресс меня сотрясал по перенесённому и содеянному, ужас. Р-гр - и катим уже по бетону, и бурно аплодируем: другие, вон, разбиваются ежедневно, ну а я приземлился, вот какая беда. Самолёты стоят. На одном по-итальянски, да нет, по-русски: Пулково. И позёмка крутит. Куда залетел, думаю? А ты думал, и впрямь в Африку? Её ж не бывает. На выход попросили, а метелица-то из песочка горячего. А кругом черномазость, смуглота и экзотическое радушие. Смешные, толстые стоят, слова русские выкрикивают - это названия фирм и групп: Белая Роза, Чёрный Бокал, Калина Красная, Красноморское Сафари, Десница, Денница-Гараннах… И блондиночка бежит, Светланочкой зовут: "Ко мне, Денница, сюда, Гараннах, трах-тарарах, декларации заполняем, въездные марочки покупаем". Поплевал черномазый толстяк на два пальца, влепил две марки в паспорт: "Аллах баракат!" И я, как попугай Петруша: "Аллах баракат" - добро пожаловать, значит. Сюда въехать - это как два пальца об асфальт. И хоть совсем живи на здоровье - я ж вот живу, здоровею, ты как думал. Кстати, насчёт здоровья - наливай, здоровяк, не отлынивай.

Вышел из балагана портового - а там пальмы по ветру треплются. И показалось мне, земляк, - наливай, а то не скажу, что показалось. Гр-р! И показалось мне, земляк, что хвост от меня отрезали, и теперь пойдут одни сновидения, загробный кинематограф. Да не показалось, а так и есть:

За море Чёрное, за море Белое

В чёрные ночи и в белые дни

Дико глядится лицо онемелое,

Очи татарские мечут огни.

Что значит "опять ты со своим евреем"? Блок не еврей, несмотря на фамилию. Отставить лирику, продолжим в эпическом роде. Говорю Светланочке:

- Я не вполне турист, у меня персональная программа. Подскажите отель - у моря, где покраснее, - и оставьте номер сотового. Я, как знать, дальше, может быть, поеду и, если что понадобится, прилетит мой дальний голос, как пчела, на Ваши соты.

Та приулыбнулась без большой радости и говорит:

- А ехать дальше придётся под конвоем.

У меня пята заиграла, но виду не показал.

- А конвой, - наглею, - вятский или вологодский?

- Нет, - отвечает не без казённой приветливости, - здешний, хурогодский. Десять лет назад группа из сорока фанатически настроенных граждан открыла огонь по группе мирных германских туристов…

- Ну и что, - спрашиваю, - а мирно пашущие немецко-фашистские путешественники ответным огнём из паррабеллумов истребили 40 разбойников?

- Не успели, - говорит и не улыбается, - И вышло распоряжение президента Мубарака, в целях всеобщего благополучия развозить иностранцев под конвоем. Конвой отправляется в путь утром в 7, потом в 11 и в 16 ноль-ноль по украинскому, он же египетское, времени. Так в котором часу вас под конвой?

- Не сегодня, - отвечаю, - я не тороплюсь, особенно под конвой. Парру деньков по Хураганде поотрываюсь. В море нырну, кораллы потрогаю. А там - по стопам Ливингстона, в отеле зарезанного (последние три слова, правда, я уж потом прибавил, наедине с собой).

Наполняй, кравчий! Да не Кравчук, а в смысле виночерпий. Отвык я от ваших фамилий, реалий и баталий. И от Наталий, кстати, тоже - что тебе, Зоинька? Что-что, кто кого спаивает? Если он меня, так меня не споишь. Пьян язык, только сердце трезво. Нам стакан, вам джезва. А если - я его, так это ты, Витёк, бабу распустил. Поди, женщина, с женщинами поговори. С Аидой познакомься, с Сабах. Осваивайся, хабиба-милочка. На сегодня экскурсии твои кончены. А мы с Виктором сейчас ещё совершим сафари к роднику серебряному, к Ахмеду в дьютифри, в смысле. Фаизуня, займи гостью. По коням, Виктoр, но раньше - на коня.

Чего очи вырячил? Не привык видеть на мне европейский костюм? Не в этом? А в чём? Ха, пропустил, когда я переоделся? Боюсь, ты много чего пропустил. Экстрасенс - тот же иллюзионист. Факир был пьян, а фокус тем не менее удался. Культура тоже во дворе, WC, то есть. Так что лестницы не миновать (…узкой, крутой…). Крутой ты, вижу, парень, почти альпинист. По вертикальным ступенькам - напролом. Всё правильно - такие и выходят в миллионеры. А вообще-то лесенка мусульманская, на непьющих рассчитана.

Витенька, где ж ты? Полчаса уже стою в ожидании, аж язык закоснел от безмолвия. Этак я опять по-русски забуду. Ну вот и он - найиман - с лёгким парром, то есть с облегчением вас. Ночь тиха, пустыня внемлет Бо-о-о-гу, и звезда… Ты звёзды видел когда-нибудь? Кино- и теле- не считаются. Я до Египта практически не видел. А Млечного Пути - так даже теоретически. Что под ноги уставился - оглянись на холмы, окрестности оцени! Блестят? Да какой снег - алебастр это, извёстки вроде.

Скал африканских алебастровые грыжи…

Поговорить бы, вдаль вывастривая лыжи…

Как извёстка, только не сыплется. Твёрдая, мы из неё кошек вытёсываем. Ну, кошки наши тебе уже знакомы. Постой, лёгкий провал памяти: где я тебя встретил? Правильно, в маснe - в кошечной мастерской. И что, узнал сразу? Кто кого? Ты меня не сразу - понятно дело: олигархия ты финансовая, к маленькому человеку равнодушная. А я тебя? Тоже не сразу? С кошками приставал, говоришь? И ты купил? Двух, а за сколько? Как по пятёрке? У меня? Лля мумкин - невозможно. Вот так русские становятся новыми. Пользуясь нашей врождённой душевностью и мягкосердечием, которые вам, спрутьям, так и бросаются в глаза. Но хоть на бакшиш развёлся? Ах, да кому я это говорю! Эй, такси, гони в Бутырский хутор! Эх, да кому я это говорю! Слышь, Витёк, он сотню просит. На араба взять хочет. А ежели с тобой по-арабски? Да чалму намотать быренько и халатик набросить - вот так? Смотри-ка: уехал, обиделся. Слыхал, что он сказал? Правильно - ннараббак. Это, примерно, как "твой Бог плёхо", да простит меня Аллах, что повторил кощунство за нехристем! Живёшь с басурманами - нахватываешься. Был один паррень, - на Аляске зиму провыл с волками. И вожака стаи съел, волчина. Но на всякого зверя… Видал мастерскую мою? Что там на стене снаружи изображено? Да нет, президент Мубарак - это так, благополучия ради: у него фамилия - Благополучный, ну как у тебя - Грамотный. Не Мубарак, козёл на стене изображён. Лох лохом, с пальмы листья обжёвывает, а льва позади не видит - обхохочешься. А на льва охотник ружьё нацелил - пять минут ржачки, потому что в самого молния вот-вот ударит из тучи. Так что Восток - дева тонкая. Как Инеска. Муза, та попроще, может, ещё вернётся. Вваливаюсь я в отель "Турист", знаешь, на "Левобережной", мимо швейцара тупо в лифт, бомба в кармане (да не террорист, бутылка в смысле - я тогда ещё не потуречился). И надпить в кабине успел. Не для куражу - куража не занимать - а вроде транквиллизатора. Постучался, слышу:

- Войдите.

- Я пью,- говорю, - за ваше счастье, за всех путешественников, в общем - за вас обоих.

Сам за всё уплачу - или его заставлю…

О, верблюды! Гляди, два белых гамала, а на них два чёрных пацана. Это гамалы декоративные, на них вашего брата туриста катают. Уже до дому намылились. Стоп, ребята! Кру-у-гом! Едем в Луксор. Как так нельзя? Нил мешает? Ну тогда до парома. А о ценах потом, и цены наши будут. Витёк, по коням! Да ты уже на горбе! Как это ты смог с твоим горбом, ну, с трудовым мозолем, который живот. Отличаешься ты, вижу, повышенной прыгучестью. С кем наперегонки - со мной, с Махмудом? Да я ж тебя, как Аллах черепаху, сделаю! Эй, Витюша, куда ж ты умчался? Твоя взяла - обскакал медиа-магнат ближневосточного конкурента. Ну ладно, ладно, не конкурента, и не набиваюсь. Научен горьким опытом, каково конкурировать с талантливыми людьми. Надоела роль Сальери. Хотя в одном я с ним согласен: что гений и злодейство - две вещи несовместные. А значит, правды нет и выше. Не бери, Витёк, тяжёлого в голову, а острого в руки. Любуйся мирно пейзажем. Когда везли меня под эскортом - тут это конвоем называют… Ты как себе представляешь конвой? Как в том анекдоте: Рабинович, куда собрался? - На охоту. - А где ружьё? - А вон сзади несут. Это тебя так, случается, конвоируют. А наш конвой едет впереди на другой машине и песни поёт: "Слышен звон кандальный" - киргуду, конечно. Арабские, весёлые, всё больше про Али-бабу, и с иллюминацией на крыше. Да ещё фарами со встречными перемигиваются. Тут ментов, кстати, любят - другая планета, а? Так вот, а за окошком сверкала жёсткая и холодная чешуя ночной пустыни. Не Египет - спящий крокодил. О крокодилах я тебе потом, как до Нила доедем, а между холмами шныряли, пожалуй, одни шакалы да лисицы коротко опушённые. Весна скоро в Египте, кобры проснутся, скарабеи забегают, скорпионы в ярость войдут, лёд на Ниле скреснет - испугался? Снеговик во дворе у дяди Фарида заплачет, загниёт морковка… Помалкиваешь? Думаешь, трепач? Не отрицаю, но не так это просто:

Так, бывает, - стою, балагурю,

По губе гуляет чинарик,

Сердце ж прыгает, что твой фонарик

В бурю.

Слушай, мы целый пригород незаметно проехали. Что значит интересный собеседник! Угадай, что там впереди сверкает и колышется? Ну, Нил. Так ты знал! А вот и пристань. Прыг-скок! Слезай с горба, не томи животное. И пацанам заплати по десятке. Что, ребята? Нет, с меня ничего - я с ним. А кто это сказал тоненько: "и я с ними"? Ладно, без разницы. А это, Витёк, называется по-русски паром, а по-арабски ты не запомнишь. Брысь, арабы, халас, не даст он вам. Давай на верхнюю палубу. Свежо, слушай. И, повторюсь маленько, - звёздно. А вода темна и густа, как сливовый сок. Грязная? А ты в ней что, плавал в бытность крокодилом? Акула, говоришь? Я говорю? Ну почём я знаю? Иные крокодилы становятся акулами. Адаптируются в солёной воде, а челюстей не занимать. А некоторые выходят в люди. Видал, в гробницах, крокоголовцы на стенах ходят с людьми вперемешку? Не "ну и что", а экологическая трагедия стоит за этим. Инеску бы сюда - побороться за права экологии.

Случай из тоталитарного прошлого

Крокодилы, чтоб ты знал - озубенно способные к развитию ребята. Ещё при мезозое кое-кто из них вертикально себя позиционировал. Я не к тому, чтобы люди - не от обезьян, Аллах его ведает, но не стоит абсолютизировать. Может, кто от гамадрила, а кто и от крокодила. Факт тот, что с древних времён особо продвинутые из крокодилов становились сначала на задние лапы, а там и вполне людьми. И Гамаль Абдель Насер - слыхал про такого? Здешний президент, покойный великий друг покойного великого СССР. Так и он, оказывается, по происхождению крокодил. У Насера много исторических заслуг перед египетским и советским народами. Помнишь, пели: "Отберите орден у Насеру, не подходит к ордену Насер". Но крутоват был - крокодил, что ты хочешь. И своих не жалел: всем стать людьми повелел. Не послушались - они чем умней, тем упрямее. Но Гамаль Абдель самый упрямый: не хотите добром - поговорим по-взрослому. И челюстьми, знаешь, лязгнул. А построить асуанскую плотину! Это он друзьям своим скомандовал, спецам советским то есть. И спецы, удалые молодцы вспомнили, кто бoярскую узкоколейку, кто славный Беломорско-Балтийский канал, а кто и, ближе к делу, Днепрогэс, словом… До утра управились: смотрит вождь - стоит плотина. А крокодильские гнездовья-зимовья - к югу от той плотины, в одноимённом, кстати, озере Насер. Это озеро - малая родина выдающегося государственного деятеля. И не стало им, касатикам, ходу в Нижний Египет - ни в столицу, ни в Александрийскую библиотеку, ни тебе отдохнуть на египетской Ривьере. Сиди в озере, славь вождя. Или человеком становись. Метод Петра Великого. Героическая была эпоха: лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них на бой. В смысле: я знаю - саду цвесть. Что говоришь? Эти стихи тебе уж совсем никак? Ну вот, а им пришлось шкурой почувствовать - крокодильей кожей. Многие слезу, конечно пустили, да и на берег, пополнять ряды. А которые в озере Насер остались, так Хозяин тех трогать запретил: страна всё-таки, хвала Аллаху, свободная. Не желаешь любить прогресс - сиди в омуте, илом умывайся. Шум экологи подняли: права баланса, дескать, нарушаются, не возьмут вас в совет Европы. Только нам, африканцам, вся ваша Европа до… Тогда они ещё и хуже расклеветались: это, говорят, крокодильский заговор. Это ж надо такое придумать: чтобы, говорят, усовершенствовать и закалить породу, президент нарочно обрёк слабых на жалкое вымирание. А уж те, в горниле одноимённого озера, станут как сталь. И вместе с тем - как золото. Трудно, бля, поверить в такое коварство и жестокость, хотя кто их, крокодилов, знает. А кто в людях выжил, в большинстве за границу подались, дилерами стали. А кто и киллерами. Знаешь: "Смерть дилера Миллера от руки однорукого киллера. Римейк знаменитого триллера "Разбойники" Фридриха Шиллера".

Звезжу, говоришь? Грубиян ты всё-таки. Вон гляди, как небо вызвезживается, а ты отстал бы от меня с твоими крокодилами. Погоди, а где парoм? Э, да мы давно уже на правом берегу на пристани сидим, надо же, закумарил ты меня, землячок.

Ну что, так и будем сидеть, трезветь и по-восточнославянски угрюмиться? Вставай, не ленись. По лестнице на набережную, одна нога здесь, другая тоже здесь. А вот и извозчики:

- Калешь, калешь, калешь! (коляска, значит) Вези в дьютифри, что возле пассажа. Где "Бадр-базар", тамам? Ну, араб, шара шаре рознь, Миша Парре не товарищ - какие 50, да ещё с каждого? 15 - и только с него, а я с ним. И за оба конца. Окей, тамам, гут - покатили.

Витёк, ты днём уже катался на калешь? Расписные спинки и перила оценил? Не катался, один автобусно-строевой туризм? А, так ты отбился теперь от группы? Я ведь год назад, после Хургады, тоже в Луксоре потерялся, и уже, кажется, навсегда. Да нет, никто не искал. Восточная мудрость, знаешь, гласит: "Если гора не идёт к Магомету, то идёт она на зуб".

Вот тебя, наверное, ищут: где же наше суровое брюхо? А оно на калеши катит, росписью аляповатой не восхищается, всякие львы, жирафы, Махмуды-Ашрафы, павлины, джинны, женихи-невесты - ему до фени. И ночные стенные тени длинных пальмовых листьев - не гляди, кто завистлив; и дева - подворотни порожденье, вечерней хной натёртые ладони, и старца звёздное от праха отчужденье, от сует роговое огражденье, кальянное времяпрепровожденье, всегда намедни то же, что и ноне, и мир скользит на незаметном склоне, и дрёма травокура-самосони перерастает в то освобожденье, когда уже ни зова, ни погони… Извини, понесло. Приехали, слазим. Не давай ему больше - да ты и так не дашь. Что, братец? Он мариванну предлагает - ты, говорит, точно куришь хашишшь! И не трави, что не куришь, тебе не поверят! С обоими, говорит, поделюсь, и бесплатно, потому что друг. Отвали, Али, лля-йомль, нот тудэй! Ну что ты ему скажешь: "Перкэ нот тудэй?" - спрашивает. Нет, уже не хочет делиться, нахмурился: последний, говорит, косяк остался.

Страничка великой жизни

Знаешь:

- Владимир Ильич, к Вам нарком Чичерин.

- Всех наркомов, батенька, в шею, в шею, в шею: у меня самого одна ампула в заначке!

Что ты думаешь, анекдоты рождаются из правды. Я тоже с этим делом переигрался однажды, а впрочем, не жалуюсь. Что хорошо, то хорошо и кончается.

Вот и дьютифри. Нет, парнишка, ты нас подождёшь. А рассчитаемся на набережной. Закуривай свой последний и решительный, т.е. утешительный бычок, а мы с Витьком проведаем Ахмеда. Ахмед, я с ним, на мою долю тоже отпусти!

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

Ну и ну - мне остаётся только спрятаться и отдохнуть. Подождите, ребята, не улавливаю.

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

Витюха, ты таки гений - 7 бутылей! А бакшиш большой? Сорок игипшен много! Что? Кто кому? Он тебе бакшиша 40 игипшен дал? Немею. За ту бутыль, что ты с утра недобрал? "Моральный ущерб"… ой, бля, да по-арабски и слов таких нет.

Пересаживайся за это рядом с возницей, на чём там он сидит - на козлах или там на облучке? А я уж, так и быть, на запятках петушком, хе-хе. Атё, пошёл по всем по трём! Это у меня слово троится, как у вас, христиан, Божество. Да какой ты христиан? Впрочем, тебе же легче: у тебя с верблюдом взаимопонимание, аж меня, Махмуда, обогнал, а знаешь почему? Есть у вас с верблюдом кое-что общее. При чём тут "пережёвано - невкусно"? Я не горб твой, который живот твой, имел в виду. Я имел в виду вот что: оба вы сквозь игольное ушко не пролезете. Нет, не белая горячка, а ты слыхал слова: "Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому в Царство Небесное". Да не мусульманские выдумки, не всё то ислам, что про верблюда. Но так как ты атеист, то не будет тебе ничего: ни плача, ни скрежета зубовного. Ни зуба не будет. Не страшно, но скучно. И при всей моей преступности я с тобой не поменяюсь. Но-но, матом угрюмым ты меня не переубедишь. Но если это насчёт уличного движения, тогда не спорю. Оно тут без правил, вернее, правил здешних ты понять не сможешь, местные их сами не понимают, но не удивляются. Аварий нету, вот и хамдулилла! Эй, Мустафа, или как тебя, я это не к тому, что надо переть прямо на грузовик. Ну и что, если на нём написано "Кока-Кола", я америкосов сам не обожаю, но ты ж не шахид-камикадзе. Комик ты всё-таки - теперь с ослом чуть не поцеловался, оно тебе надо? А тут ещё пешеходы, шайтан их носит между кузовами. Ну мы с Витьком по делу: за водкой поехали, это как бы понятно, а вам всем в поздний час чего дома не сидится? И если происшествия бывают относительно редко - я пока ни одного не видал, это почему? Потому что: Рахман Рахим, шайтан раджим, что в переводе… не нуждается. И потом, какой же русский… Ты меня понял.

Мустафа-хабиби, а куда ты, собственно, нас везёшь, так что не видно ни зги? Дворики, развалины какие-то не фараонские, мусорки, скотина бродит мелкая, Иовы на золе восседают кальянно-кофейные - всё знакомо и сердцу мило, но как же наш парромчик, ась? Чего? Вечер недоумений какой-то. Витёк, он говорит, что мы едем в отель "Фундук", а баджему? Там ваша группа? На кой зуб? А кто же знает? Мустафиди, кто велел туда ехать? Ой, лопочет чего-то, опыт из лепета лепит и пули из oпыта льёт. Страна чудес. Могу себя только спросить, что же вытворяют извозчики в Индии. Впрочем, Витенька, у тебя, кашалота, ведь отдельный номер? Ты да Натали, не так ли? А меня пригласить слабo? Шукран боку! И посидим, словно как бы цивилизованные люди. Вот и лады. А тебе, Мустафаев, ничего не причитается. И знаешь, баджему? Потому что я сказал, а ты апробировал, что рассчитаемся у парома. Вот и поезжай туда за расчётом, тамам? Тю, ты смотри: махнул кнутом и беспрекословно поехал. А всё травушка-муравушка, веселие Востока. Славное зелье - никакой от него агрессии, одно согласие. И благополучие. Так, выймай краснокожую паспортину. Я с ним. Потерял? В номере забыл? Тю, пустили! Ты номер-то свой помнишь, то есть ризположение? Да ясно, что не склеротик. Лучше скажи, ты слышал - кто-то пропищал "они со мной"? Ну вот - креститься надо! Ты хоть не склеротик, а забываешь о моей конфессии, а вернее - нарочито и подчёркнуто игнорируешь её, что вообще-то не есть хорошо. Но дело не в этом, а в том что - какие крупные стакана! Добрались - наполняй. Р-р!

Так на чём я, полблина, остановился? Вообще ни разу не останавливался? Тогда с тебя штрафная - за такой долгий шмат монолога без подмазки. Поехали, кр-р-ра! И только что закончилась моя беседа с раскрасавицей Светланкой, хургадинской горожанкой, что за купчишкой арабским замужем, обступили меня местные жители и орут… Да нет, не "бакшиш" - Хургада горда. Орут: "Классный дайвинг! Чистенький отельчик! Крутая халява!" - и всё, полный блин, ба-русски, аж сердце журавлём патриотическим затрепетало. От "халявы" аж скупая мужская прошибла, шармута буду. И почём тут халява, - интересуюсь равнодушно, в силу профессиональной машинальности. Ибо настрой был у меня вообще-то не халявный. Наливай, братан, не отлынивай! Хургадинские русисты, кстати, кричат "британ". Но британцы ни при чём. Как, уже выпили? И крякнуть не успели. А знаешь, почему не крякнули? А это потому, что мы, оказывается, уже сидим и прямо-таки закусываем. Да ещё и родным, навеки утраченным салом - сейчас я опять заплачу от патриотизма. И должен тебе сказать: ты ведь тоже на поверку иллюзионист. Уму непостижимо, как дедушка говаривал, когда это ты успел самобранку-дастарханку накрыть? Как "ничего и ничем не накрывал"? А вся эта поляна откуда? Не знаешь? Так кому из нас надо креститься? Нет, Витенька, я тебя раскусил: как многие в наше крокодилово время, ты просто стесняешься твоих лучших человеческих качеств, как то: того, что в душе ты никакая не акула, а добрый волшебник, эдакий Дед Мороз, он же дед Мазай, который идёт по безводной нашей пустыне с огромным красным мешком, а в нём покоится разумное-доброе-вечное. И ты запускаешь в эту торбу широкую и щедрую рукавицу и размашистым жестом сеешь всё это. Прямо в сухой песок. И только сердце моё - благодарный оазис… Кто потерял нить? Рационального зерна не стало? Не тебя же учить, что в таких случаях делают: наливай, сам выпивай и товарища не забывай. Здорово сели.

Сели, таким образом, в такси между двумя смуглыми - и в дом свиданий. В отель, то есть, - ма-аленький, беззвёздный, "Си Вэйвз" называется. Два этажа, третий - крыша с топчанами. И арматура в небо торчит неприкрытая. Я ещё салажонком был в тутошней жизни, а уловил… Ну, не буду объяснять. Такие люди, как ты, салагами по определению не бывают, нигде и никогда. Маэстро, конечно, понял, что во избежание уплаты налога на недвижимость домик просто тупо и навеки не достраивается, как, примерно, ваши финансовые пирамиды. А ты знаешь, тут в Египте тоже пирамиды имеются - стоят, не рушатся. Сорок веков смотрят с них на вас, солдаты. Это я к тому, что лёвэн этире. Во, правильно, здорово сели.

Сели мы, значит, с басурманами двумя в "Амурских Волнах" (ну, в "Морских"), толковать стали. Цена - три минуты ржачки за сутки в одноместном номере - 10 игипских денег, хо-хо. За нырялку, правда, уже пятнадцать денег, и американских. Отдыхай, знакомься, завтра поедем кунаться. Стал я знакомиться, вижу, постояльцы - как со старого советского плаката: дети разных народов. Япошечки-крошечки (что им там и нырнуть некуда?), словенец Бранко с подружкой, канадские рубахи-девахи и француженка возраста нынешней Анни Жирардо. И ещё немка возраста Бальзака, то есть его героини. В смысле "для тех, кому под 30". И что-то скучная такая, как мюсли на похмелье. Я ей "битте-дритте", а она кивает равнодушно и в окно отворачивается. Там, конечно, море, и что-то неуловимо красное в нём, действительно, плавает. Плоское море. Кажется, посмотри пристально - и расступится. Стройся паррами, народ Божий, шагай в Обетованную. Что? Опять рациональное зерно курица невежества склевала? Книги надо читать специальные, там всё об этом сказано. Ну вот, море - интересно, конечно. Но оно выглядывает каким-то уголком между двумя такими же арабскими долгостроями и вообще находится на заднем плане. А на переднем - нудный песчаный котлован, а в нём - штук сто полиэтиленовых пакетов летает. То в цепочку выстроятся, то веером подымутся, то прямо-таки атомным грибом изогнутся. Каждый норовит из котлована вылететь. Редко которому, но удаётся. Выпорхнет выдающийся, покуражится на ветру, за проводок зацепится, потому как с деревьями туго, вот и вся карьера. И в жизни похоже - что, не так, скажешь? Вот за это и выпьем, ты понял - за значение личности в истории! А вдоль ямы - рыжая дюжая европеянка прохаживается, стаю собачью водит, человек пятнадцать. Собак на востоке до зуба, только в дружбе их человек не нуждается. Европеец - иное дело. С людьми языка общего не ищет, а животным покровительствует, чтобы ощущать себя существом старшим и разумным. Ошейники раздаст, косточки распределит - ну, как ты своим режиссёрам-художникам. Но собаки в отличие от них… Так выпьем же за благодарность! Смотрит, значит, немочка в окошко, мною не интересуется, а потом выясняется, что она отелю хозяйкой, а начальнику нырялки, арабу, - женой приходится. И здесь же Гертрудины папа с мамой живут, всё хозяйство на себе везут, словно парра гнедых. Споём для ясности, ведь здорово сели?

Сели, стало быть, ужинать (яичница без вычуров), с японочками знакомлюсь, картинку со снегирём на стенке разглядываю, снова патриотизм в себе растравляю, да что-то не получается. И в номере уединяться не хочется, а удвоиться не с кем: все - опять-таки, паррами, а мамзель старенькая - уж больно какая-то по жизни одинокая. Такое одиночество и нарушать неловко. Гертруда в другую комнату ушла, там её капитан Амер Али по-арабски вразумляет:

- Папа - халас, мама - халас, ана зауджик, ннараббик! Типа: Фатер - генуг, Муттер - генуг, их бин дайн Гегемон, цум Тойфель! Мол, достали твои немецкие предки, мужа слушай.

А Гертруда в ответ:

- Не шуми, капитан, ты на чьём корабле ходишь? За чьи сбережения на фоне местной ужасающей нищеты и разрухи выглядишь фон-бароном, а?

Огрызается загорелый, а предел свой помнит. Хлопнул осторожно дверью, ко мне подсел, познакомился, ба-русски разговорился. Трудно, говорит, мне с Гертрудою. Объясняю ей, как маленькой: папа - биздец, мама - биздец, есть муж. Нэ хочит банимать. А вторую брать - себе дороже. Мне бы лучше русскую, и желательно сироту. Покладистые русские? На удивление, отвечаю, сам в отсутствующие усы посмеиваюсь. Захотел жить на халяву - получай пожилое приданое. На мой взгляд, что есть в нашей жизни халява? Сразу отвечаешь - средство к достижению житейских благ. А не наоборот. В смысле, не цель. Здесь важно не позволить одному перерасти в другое. А что до женской покладистости, то и тут не всё пока наукой доказано. Натали твоя - конечно, но это ведь пример, близкий к уникальности. И притом я её пока недостаточно знаю. Вот стоит, улыбается кротко, а может быть, иронически, дескать, муж - объелся груш. И сама такая незаметная - три часа будет рядом ходить, а ты и не замечаешь, кто всё контролирует. Чего набычился? Я ж тебя по дружбе упреждаю. Хотя поздно. И здесь эти шеи славянские главами своими арабскими куда хотят вертят: ступай, дурачина, в Красное море, вызови золотую рыбку, попроси коралловое ожерелье… Дальше сам знаешь. Потому что все арабы - по существу подкаблучники, и весь ихний патриархат - один самум в глаза. Иное дело, если нашему человеку - да на египтянке жениться. Вот где зарыта халява. Плесни-ка под это дело. А я, так и быть, расскажу тебе, как на Фаизе женился. Не хотел лишку откровенничать, но так уж здорово сели…

Встали, таким образом, в тот день на рассвете - три моих мушкетёра и я - ихний д'Aртаньян. Было дело дней через десятку после Хургады, многое изменилось - не лезь поперед батьки, постепенно все пробелы замалюю. Встали, значит, - они у себя в номере, а я во дворе на скамеечке. Вынырнул из-под дерюжки верблюжьей - салам, Бутрос, сабах уль-хейр! - здоровенькi були, добре вутро. Ночи свежи в феврале, так я для сугреву - за метёлочку. Мах-мах, туды мах, сюды мах - подметаю постоялый двор копта Гиргиса. Посреди двора - синий бассейн, рядом шахматы для великанов, каждая клетка - полметра квадратного. У подножья ферзя шавка рыжая дрыхнет, пока постояльцы уикэндные к завтраку во двор не спустятся. Целую неделю тишь да гладь на постоялом дворе, как в берлоге, а в пятницу вечером приволакивается автобус с немецкими недорослями и французскими дылдами. Чуть разместятся - и во двор, пионерский костёр разжигать. Вокруг сам хозяин похаживает, усы поглаживает - по бокам белые, над губою жёлтые от сосания кальяна. Сам - как цыганский барон, важный и вальяжный, ватные кудри растопырил, позыривает кругом со строгим добродушием. Весь как шкаф. С чуть приоткрытой дверцей, хотя и не с таким комодом, как у некоторых. Прошу прощения, это чтобы слушатель не спал. А наливал - хр-р-хлоп! Европеоиды вокруг костерка друг дружкой забавляются - кто потискивает, кто повизгивает, а педагог с педагогшей беседуют степенно - о науке, небось, о свежих воспитательных приёмах, ты меня понял. Гиргис, если всё путём, лапой махнёт: дескать, хозяин спать пошёл, но гостеприимство не иссякает. А сынок его, Эли - носатый, очкатый, антисемиту на заметку - заглавным становится. Напыжится индюком - вот я какой - почти папа! Ну, до папы ещё дорасти надо, хотя уж не так молод, но речь не о нём. Разойдутся к полуночи отдыханты, а вокруг костерка обслуга рассядется: сторож Бутрос-копт, Мазуз-нубиец, Махмуд первый - охранник и Махмуд второй - угадай кто? Ну, давай за догадливость! Покуриваем, позёвываем, в костерок поплёвываем. В телевизоре имам против Штатов проповедует (между прочим, всё правильно, с идеологией у нас не слабо). Звёздно, лунно, млечно - ты сам видел. Потом Бутрос в каморку, мавр Мазуз в темноте растворится, Махмуд первый в кресле растянется, а заместитель его, Махмуд два - тот на скамеечке под выше упомянутой верблюжьей дерюжкой растянется. Стопку опрокинет - и захрапит. Это я тебе деликатно намекаю - не храпи, наполняй. А там, конечно, никаких стопок, одни сновиденья. Про сновиденья - после, это отдельная песня. Промается, значит, Махмуд второй со своими сновиденьями, продрогнет малость - а на рассвете за метёлочку.

На рассвете, как было сказано, за метёлочку. А с третьего яруса уже Али-баба гриву и бороду спускает. Так его египетский народ нарёк, дома-то он Дмитрий. Идёт, бывает, стихи распевает или просто встречное созерцает, а справа-слева кличут:

- Али-баба - мусташ!

Остановится и к пакету каркаде минут десять приценивается, а ему на подмогу Али в пионерских шортиках и красной рубашоночке, весёленький такой. В душе он Константин, что для здешних извозчиков трудновато звучит. Поторговаться любитель. Череп у него чисто египетский - протяжный такой.

- Ты сколько ему сказал? Да какой пятнадцать, сейчас за пятёрку сторгуемся - ай-цвай-драй - чего хочешь выбирай!

У Али, между прочим, маленькая зелёная сумочка через плечо, в которой компьютер с ладонь величиной и бабки - счётом 240 долларов были. Принцип такой у человека: омния мея… Ты меня не понял, но догадался. Всё моё ношу с собой - принцип черепахи. Ну, вот и он спускается со своей машинкой.

- Сабах уль-хейр Махмуду первому, здравия желаем - второму. И уселись около шахмат великанских за псевдомраморный столик - слова сочинять. Писатели, понимаешь. А третий Саид, он сроду Сергеем был, а в Саиды его вышеследующие товарищи произвели для симметрии. Чтобы не выделялся. А то он, видите ли, мастер объектива, ещё в комнате цветные сны на видео снимает. Что значит чистая совесть у человека! Сам поспать любит и другими, кто спит, всегда полюбуется. Ещё и аппаратом щёлкнет. Он и меня зажмуренного снимал. Вот за это и - хр-р-р! Присели, значит, писатели у столика, расстёгивает Али кобуру свою зелёную и вдруг настораживается. Нервным про себя становится. А почему? Ох и пронырливый ты, Витёк! Я сам ещё ни сном ни духом, а ты уж: "Баксы спионерили!" И правильно: в кругу друзей мурлом не щёлкай - крокодильская пословица. Но Али в пропажу пока не верит, думает, пронесёт. Ну-ну. А вот и Саид круглолицый, аппаратами увешанный, идёт, ухмыляется застенчиво:

- Ну что, по каркаде? Не вопрос. Ау, Бутрос, три каркаде, плиз, то есть четыре, он с нами, - это уже про меня, спасибоньки).

Молодая черноватая копточка в синеватой кофточке и без платка, заметь, каркаде приносит. Мушкетёры хором:

- Шукран! - и вновь за своё.

Саид на стакан потупился. Ухмыляется, слушает, как писатели заливаются. Побывали вчера в гостях у одного Ахмеда, политически повeденного, тот их часа полтора политинформацией подковывал, аж соседи сбежались. А писатели нам это вот как преподают.

Ахмед говорит

- Аллах-акбар-лля-илляхи-иль-Алла-ва-Мухаммед-расул-Алла… Слава Тебе, великий Боже - хамдулилла! За всё хвала: и за то, что велик Ты неизмеримо, и за то, что нет другого Бога, кроме Тебя, и за то, что посланник Твой - Мухаммед. Я повторяю это пять раз на дню, да что там - больше, без счёта. Вот эти слова, искусно выписанные на папирусе, вставленные в пальмовые рамки, висят на синей, с потрескавшейся краской, стене в моём жилище. Вон там, на белёной стене, что смотрит на дорогу, - выписаны не столь умелой рукой те же благословенные истины. А рядом со священными надписями изображены цветными мелками два высоких минарета в великой Мекке, и мчится к ним по небу белый самолёт, а в нём моя мать, хотя этого не увидишь на рисунке. С другой стороны от святых слов - чёрный куб, это Кааба-аш-Шерифа, благородная. Кто ни пройдёт по дороге, понимает, что живут в доме люди благочестивые и что есть среди них хоть один хаджи - паломник. Этот паломник - старая моя мама Фaтима. Каждое утро и каждый вечер прочитывает она надписи на папирусах, и молится потом, и суры читает. Слава Тебе за это, Господи Милостивый и Милосердный - Рахман Рахим! Поехал бы и я в Мекку и в Медину, будь на то Твоя воля, и когда эта воля будет - поеду. Ты знаешь, о Всевышний, что сейчас я не готов исполнить долг правоверного, что грешен, должно быть, и недостоин поклониться Тебе в святом Твоём граде, обежать гробницу праматери нашей Хаджар, - знаешь, оттого и не посылаешь пока денег на эту дорогу. На всё Твоя воля, когда надо будет - пошлёшь. Далеко мне, конечно, до материнского благочестия: не так часто молюсь, не во всём поступаю по уставам ислама. Прости мне, о великий Аллах, велико Твоё терпение, неисчерпаема милость, ужасен гнев. Я же, малый человек, думаю в простоте, что Ты и так знаешь всё это: и что Ты велик, и что нет другого, и кто Твой пророк. А если бы и случилось Тебе что-нибудь такое запамятовать, то правоверные напомнят, мама Фатима первая, да и муэдзины кричат у нас исправно. А я хочу поговорить с Тобой, Боже, о своём, о земном, а о Твоём небесном - Ты Сам просветишь меня, тёмного, когда будет на то Твоя воля. Благодарю Тебя и за то, что пальмы плодоносят, и домашние здоровы, и скотина здорова, и что наградил Ты меня шестью дочерьми-красавицами, и что старшая уже в невестах, а младшая уже в медресе. И особо благодарю - шукран Аллах - за то, что после дочерей Ты послал мне и сына - всякая Твоя воля ко благу. И за то шукран, что избавил меня от хлопотного и небезгрешного звания владельца трёх гостиниц и оставил сначала две, потом одну, а потом дал мне вместо них участок земли за городом да этот белёный дом со священными надписями и благочестивыми рисунками, хотя, по всей строгости Твоего закона рисунок запрещён. Ты порою дозволяешь нам и запрещённое, ибо Милостив и Милосерд, Рахман Рахим. Вот, напротив пальмовых рамок с истинами веры, портреты моих братьев. Вот Фарид-воин - какой он мощный и мужественный, усатый и суровый, хвала Тебе, Боже! А это Фахмu вдумчивый, не смешливый, на голове белое покрывало - он врач, и за то, что Ты умудрил его лечить правоверных и неверных - шукран Аллах! Хорошо я живу, всем доволен, за всё благодарен. Заходят в мой дом добрые люди, угощаю их кофеем душистым, чаем терпким, доброю беседой. Иноземцы заходят - говорю по-иноземному - умудрил Ты кое-чем и меня, неучёного, благодарю, хамдулилла. Где мне понять твои пути да мудрые замыслы! Говорю на чужом языке - и не мой это язык, и не гостей моих, а по-другому не объяснимся. Гости ко мне пришли из Укрании-Русии - мирные гости, не захватчики, не обидчики, только щёлкают много, снимают, как те японцы. Это ладно. Лишь бы не пришли к нам другие гости на постой, ты знаешь, Господи, о ком я. Гостюют они нынче в Багдаде - сердятся хозяева, а попросить вон незваных не могут. Толкутся злые гости в городе аль-Кудсе - в Иерусалиме, хозяев совсем загнали, принимают их хитрые приживалы - Ты знаешь, Господи, о ком я. Хорошо в нашем доме, в Нильской долине, и незлобивые мы люди, а пришельцев наглых ненавидим. И я ненавижу, и детей тому же учу, пожелай того, Аллах всевышний, чтобы впрок пошла наука. Всех люблю - индийцев, китайцев, Русию-Укранию тоже. Были они прежде сильны, на тех незваных были управой, нам, правоверным, верной подмогой. Теперь захудали, ослабли. Были раньше богаты, денежны были, только не имели товара, так на что им и деньги? А у нас и денег нет, да всё есть, что нужно, - и пальмы плодоносят, и дети веселы, и скотина здорова - хвала Тебе, Боже! Деньги не всегда хороши, оружие врага нашего - дeньги, да ещё хитрость, вкрадчивость. Собака издохнет - они плачут в телевизоре, а человек, значит, им хуже собаки. Не так у нас. Продли, Всевышний, жизнь тому, кто нами правит, да будет он и дальше Мубараком - Благополучным. Сохрани нас надолго от нелёгкого времени перемен. Был у нас и прежде добрый правитель, и любили мы его, да окружил Насер себя недобрыми друзьями - на всё Твоя, Господи, воля. Слишком я, однако, разговорился, будто пути Твои знаю, будто промысел понимаю. Что не по-хорошему, то, конечно, будет не вечно: найдётся у Тебя и на Америку узда, и на Израиль верёвка. Прости мне, о Аллах, долгие и дерзкие речи - хотел просто помолиться, да вон как расходился. Такой у меня от роду нрав, и сосед за то надо мной посмеивается, а ведь это Ты, великий Аллах, решаешь, каким родиться человеку. Может быть, с такими молитвами лучше обращаться к святому Твоему посланнику Мухаммеду, да Ты сам его устами запретил это мусульманам. Говорил Гиргис-копт, что они, христиане, могут и святым молиться, не только Богу. Пусть как знают, а наше дело - помнить, что написано в Коране. И что послал Ты нам небесную Книгу - за то опять-таки хвала Тебе, Боже, хамдулилла!

Не забывай, Витенька, о главном. Вот-вот. В смысле: буль-буль. Понятливый мальчик. Свидетельствую: всё в тексте правда. Только так наши басурманы никогда не молятся. И с Гиргисом таких вопросов не обсуждают. Опыта сочинителям на тот момент недоставало. Вообще этим способом лучше всего получается, когда и придумывать ничего не надо. Просто берётся человек поразговорчивее и без конца цитируется. Вот повстречали они, когда на теплоходе по Нилу плыли, американца-маланца, вроде тёзку моего, и выдоили из него буквально следующее.

Скрипач говорит

Вы из Киева? Говорите по-русски? Так это моя вторая историческая родина. Мой отец из Киевa, а мама из Хмельницкого. И брат у меня живёт в Харькове, двоюродный, Борис Чумак, интеллектуал. Чумаком, чтобы Вы знали, называли у вас в России того, кто привозит соль. Я тоже Чумак, ха-ха, в переводе на язык международного общения Солтбрингер. Хотя соль у нас в роду никто и никогда не возил. Все были музыкантами или просто раввинами. Меня зовут Майкл, по-русски Миша. Это, чтобы вы знали, русское имя. "Миша-сволочь!" - кричала мне мама, когда я ленился играть на скрипке. Ну, я перестал лениться, и теперь всю жизнь играю. Играл в нью-йоркском филармоническом оркестре, но недолго. Работал с разными певцами - с Фрэнком Синатрой - вы знаете такое имя? - с Барбарой Стрейзанд, они больше платят, ха! Нет, в Киеве не бывал, но совершил по России круиз Москва-Углич-Соловки. Своеобразно, но красиво. Мне эта культура не чужда: мой отец лично знал Дэвида Бурлюка. Да нет, не поэт, это художник известный. Как, ещё и поэт? Талантливые, всё-таки, мы люди. И Василия Кандинского отец знал, это тоже художник. А мне случалось играть Шостаковича, это уже композитор, ха! Ещё у нас с Вами есть Михаил Дунаевский… Много общего. Между людьми гораздо больше общего, чем различного, я пришёл к этому выводу. Вот у нас в Нью-Йорке восемь миллионов населения, не считая пригородов. Кого только нет! Разные языки, разные страны, разные рестораны. Там один флажок, там другой. Все своеобразные: там язык по-французски, тут по-испански готовят, ха! И что же? И арабская кухня, и русская не слишком отличаются от американской, только первая слишком острая, а вторая тяжёлая. Но у нас каждому свобода - твори, выдумывай, пробуй. А вот в Европе всё на одно лицо. Во Франции - сплошные макдоналдсы - что ни обед, то полный диабет, ха! Но это и наша беда - неумение правильно питаться. 60% американцев страдают ожирением, да-да, это статистический факт, ничего не поделаешь. А в этой стране все поджарые. Потому что вертятся всё время, галдят: бла-бла-бла и попрошайничают. Мы с женой как проснулись от этих воплей, так больше и не задремали до утра. Фанатики, что сказать. Эти люди не желают, да, видно, и не могут понять и принять реальностей современной мировой политики. А всё из-за религии. Меня возмущает эта дикость. Они не стесняются говорить, что миру 6 или, кажется, уже 7 тысяч лет. Это в наше-то время! Что человек произошёл не от обезьяны, а бог знает от кого. Это не дискриминация ислама. Я точно так же против христианства и иудаизма, да-да. Религия убьёт мир, я уверен. И это несмотря на то, что мои киевские предки триста лет были раввинами. В Соединённых Штатах тоже хватает шарлатанов, которые потрясают Библией и призывают молиться всесильному отцу, которого никогда и никто не видал. Эти люди тупо не желают понять и принять объективно сложившийся во вселенной порядок. Ведь человек, хоть звучит это слово гордо, - только звено в цепочке биологических видов, а Земля - пылинка в мировом пространстве. Вы же пишете книги, вы должны это знать. А если вы спросите, я вам отвечу, что меня всё это нисколько не огорчает. И то, что человек смертен, ничего не меняет, хотя бы потому, что это будет ещё нескоро. Вот Барбара говорит, ужинать пора, а я и не слышу из-за этого итальянского галдежа на палубе. Нас зовут в бар, там у них презентация. Чего презентация? Да с командой будут знакомить. Таков здешний ритуал. Надо быть терпимыми и стремиться ко взаимопониманию. Чего именно и не хотят фанатики. Нелёгкий труд - привить им понятия демократии и цивилизованного общежития. Возьмите их отношение к несчастным геям и лесбиянкам. Ведь это было всегда и у всех народов: и Платон, и Чайковский - я же всё-таки музыкант. Если дерево уже выросло, что же, рубить его за его особую форму? Не ловите меня на слове, не надо. Я не одобряю того, что сделал Буш, и вот почему. Во-первых, у нас ещё не было хуже президента. Во-вторых, он дискредитировал США как страну доброй воли. В третьих, в Ираке гибнут американские солдаты, как с этим быть? И в четвёртых, это стоило немалых денег. Денег, которые могли бы пойти на образование, на борьбу со СПИДом и наркотиками, на развитие культуры, наконец, - я же всё-таки скрипач. В-пятых, в Ираке не нашли химического оружия, и я не думаю, что Саддам Хуссейн представлял для нас или для вас опасность. Всё так, но мы уже там. Что же, теперь уходить? Это проблема. И, кроме того, у них лишена свободы, забита и унижена женщина. Как Вам эти чёрные мусульманские платки? Традиция традиции рознь. Любая американка поддержит мероприятие, направленное на защиту женских прав во всём мире, правда, Барбара? Я не хочу сказать, что это хорошо, но о'кэй! Увидимся в баре.

Кстати, Витёк, о баре. То-то. Всё правдоподобно, кроме Дунаевского. Небось, приврали - кто его, бедного, там знает? Вот, значит, берут они эти два монолога - Ахмеда и Мойши - и размещают на двух листах параллельно. Если б ты был не только Грамотным, но и Образованным, я сказал бы: как Иммануил Кант свои антиномии, - и ты бы меня понял. Но поскольку ты не поймёшь, я Канта и поминать не стану. А Мойши с Ахмедами - братья родные. Но не единоутробные. Хорошо об этом излагал экскурсовод ба-русски: "Был человек Ибрагим, ему два сына - один арабский, другой ивритский. И это братья". Только мамы у них разные: у арабских мама Хаджар (по-нашему Агарь), а у ивритских, само собою, - Сара, жена, естественно, Абрама, в смысле Авраама, в смысле Ибрагима. Понял? Даже этого не понял? А ещё говоришь - Кант! Не говоришь? Устал что ли? Тогда отдыхай. Типа отбой. Это тебе, то есть, отбой, а мне биздеть и биздеть. А биздец далеко, да мне в него и не верится, Рахман Рахим, Аллах милостив. И милосерд. Я не сразу к этому пришёл, а всё же открылось. Не ухмыляйся по-неверному. Эта истина - экуменическая. И я её чётко просёк до того - ну, до обращения. А было дело так.

Сидят, значит, мои писатели, что-то там досочинёвывают. Что фырчишь? Это я нарочно так выражаюсь, чтоб до тебя доходило. Шкрябают в смысле нетлёнку. Саид, который фотограф, на жизнь глядит объективно - это его субъективная черта. Он всё смакует, как дома проявит плёнки, а их-то за пару недель уже с полсотни набралось. Плёнки плюс нетлёнки - вот тебе и продукция Издательского ихнего Гурта Ключ. Что там они издaли - uздали тут не видно. Всё ещё в грядущем, иншаллa! А пока собираются ещё денёк постранствовать по спасенному граду Луксору и окрестностям, материалу насосаться. А на твоём просвещённом лице я не заметил и тени удивления. Конечно, ты знаешь эту публику - пишущих, снимающих, играющих. Ты с такими больше не якшаешься? В смысле: ты мне больше не дружок, и не писай в мой горшок? То-то: караоке снимать жирнее. Просто дивовижа, яка тварина хижа. Я в хорошем смысле, то есть: дивовижа, яка поживна їжа. Но сейчас вышеупомянутая тень удивления на нём непременно появится. Не на ком, а на чём. На лице, само собой. Не "на чиём", а на твоём собственноручно. Потому что, как в сказке, распахиваются жестяные ворота постоялого двора "Гиргис Кемп", и в них не без усилия протискивается молодой, цветущий улыбающийся русский попище. В запылённой чёрной рясе, с деревянным посохом и с рюкзачком "адидас" за плечом, и в кроссовках, ты себе это и представить не можешь! И прямиком к моему Гурту имени Миши Чванова. Опять недоумеваешь? Ну, киргуду, что, пошутить уже нельзя? Подплывает величественно к сочинителям, а те встают и ладони складывают, дескать, благословите, батюшка. И батюшка их крестным знамением, провозглашая:

- Православным - радоваться! Мир вам. С великим постом! - потом рассмеялся, ещё румянее стал. - А что? Не взяли вы меня тогда в Eгипет, а теперь Бог привёл. Ибо - кто предполагает, а Кто и располагает, ха-ха-ха-ха.

И пошло: да как вы, да откуда, да надо же - отец Иоасаф здесь. Благословил он Саида - Сергия, конечно. Да и меня не забыл, хоть и по-арабски одетого. Я тебе не успел доложить, а на тот момент был я в голубом галеби и чалме не чалме, но какой-то тряпицей чердак был обмотан. Ну, у батюшки конфессиональный нюх, он православного за версту видит. Сейчас бы, небось, не благословил. Вероотступничество ни у кого не благословляется, что и правильно… Благословил, к столику присел, собачку погладил, рассказывать стал. Как я понял из разговора, был он, смиренный иеромонах Иоасаф, по послушанию редактором журнала "Благочестивое отрочество", где Гурт о странствиях что-то назидательное публиковал. Или только намеревался. Кажется, Роман Парра перебил со своим полётом в Малайзию. Всем-то он, беспокойник, на пути возникал. Ну, не напечатались, и зуб с ним, зато в Египет активнее засобирались. И батюшка редактор тоже в их компанию просился. Но монах себе не хозяин.

Фрагмент жития иеромонаха Иоасафа Странствующего

Попал попом в полк отец Иоасаф, воинство на миротворчество благословлять. Блаженны, говорил, миротворцы. Командир аж вскипел и первое предупреждение батюшке сделал:

- Ты в какую сторону мне бойцов дезориентируешь? Масонский пацифизм в украинском ограниченно-миротворческом контингенте не позволю!

Монах смирился, замолчал. А в свободное от треб и благословлений время классику решил перечитать. Достоевского знаешь? Откуда? Сериал за Идиота смотрел, молодец! Может, и в бизнесе когда пригодится: национальный классик, народное кино. Ну а батюшка в первоисточники углубился. Прослышал командир, возмутился духом:

- А позвать ко мне отца капеллана! Чем это вы там, товарищ отец капеллан, учитываетесь в свободное от поста и молитвы время?

Отец Иоасаф ему:

- От молитвы свободного времени у монаха никогда не бывает. А пост оставлять военнослужащий может только по приказанию начальства.

- Так вот я вам, товарищ политработник, уже вне всякого сомнения и приказываю: а) Чтение ненашей литературы отставить. Это приказ. Теперь б) Строго рекомендую ознакомиться с содержанием книжки писателя Юрия Мушкета "Позиція" для дальнейшего ознакомления её на спецзанятиях с личным составом ВЧ.

Поклонился безмолвно монах начальнику - всякая власть от Бога. В библиотеку двинул, а тут бомбёжка миротворческая. В пять минут всё расколошматило - ни тебе библиотеки с Мушкетом, ни командующего с позицией, а личный состав рассеялся. Рухнули стены, за которые всю дорогу ходу не было. Смотрит монах - кругом пустыня с пальмами, одни верблюды кое-где ходят. Помолился батюшка, попросил вразумления, да и пошёл куда глаза глядят. Видит - в пустыне будка стоит, из будки песня раздаётся:

- Ешче Польска не сгинeла, пyки мы жиeмы…

И какой араб мимо будки ни проезжает - пеший по конному, машинный по ослиному, - из будки рука в форме показывается:

- Нех пан даёшь бaкшиш.

Это соседский контингент миротворцев защищает междуарабскую границу. И в каждом пропеллере дышит… Дальше ты точно знаешь. Увидел пшековский Карацупа монаха, подумал - мираж. Или перегрелся. Пригляделся ближе - холера ясна: русский поп по пустыне шагает! Пшебздел, сам понимаешь - русские идут, сейчас ярузельку танцевать заставят: ать-два! Или андропольку: руки за спину и по кругу. Еднак мыслит: цо то за униформа на захватчике? - Не цивильна, не войскова. То, надо думать, по части пана ксёндза полковйго.

- Стуй тyтай, пане!

И сбегал в часть за ксендзум. Ксёндз как увидел батю, да такую вонь на всю сахару поднял, хоть святых выноси:

- Гбньба! Ту есть наша канонична терытория. Цо пан вражий поп тyтай не видел? Идь, пан, идь дaлей! - и правицей властно на горизонт указал.

Не стал смиренный инок вступать в спор с инославным, а далее пошёл. Православных искать. А это уже Египет, и православными здесь копты себя называют. Э, да я ж тебе обещал про коптов объяснить. А ты терпишь, не спрашиваешь. Это гяуры египетские, кафиры, в смысле христиане. В чём они с православными расходятся, этого копты сами не знают, никак понять не могут. А пока не поняли, зовут себя по старой памяти ортодоксами, типа православными. А батюшка Иоасаф к языкам жутко способный, ему с арабами объясниться проще даже, чем москалям с поляками, потому что последние - народ им близкий по крови, но чуждый по духу. Так Владимир Соловьёв сказал. Это не тот, что копирайтер для Думы. И не тот, что агент влияния в Раде. Это тот, что о жёлтой опасности ещё сто лет назад предупредил европейское человечество. А батюшка по-арабски понимает. И спрашивает встречных: "Где тут православные люди?" И до наших ворот добрался.

Так он повествовал, а за плечами у нас копты кружком собрались: ржания достойно - будто что-то понимают. Кланяются бате, каркаде с кофеями тащат, главного копта кличут. Сходит Гиргис благолепно с крыльца - и к отцу Иоасафу под благословение. Но тот благословлять по всем правилам не торопится, только кланяется учтиво и:

- Бог благословит, - изрекает. - На постой странника примeте?

Какой вопрос, а о деньгах и поминать неуместно. Тут духовенству везде у нас дорога. И почёт, кстати.

- А что, отец мой, - Гиргис вопрошает, - много ли в вашем благословенном отечестве наших, сиречь коптов?

А священнослужитель ответствует, но не весьма охотно:

- Мы, с вашего позволения, не копты. Православные мы. Но к инославным относимся с братской терпимостью.

Это мне один ржаной эпизод напомнило. Стою я как-то у нас в Нетрадичке на крыльце, перекуриваю. С Музой, само собой. Инеска некурящая, но тоже рядом - стоит, мечтает. Вдруг к нам тётя со всех ног катится.

- Извините, - кричит, - вы не методисты?

Тут Инеска с тучки спускается и восклицает изумлённо:

- Нет, что вы! Православные мы.

Между прочим, можно посмеяться. Или просто проснуться и… Вот. Ты меня опять правильно понял, читатель.

А под эти мои воспоминания между попом и коптoм пошёл экуменический диaлог - типа "како веруеши". Вот, например, великий пост идёт. Как у вас, коптов, есть пост? Гиргис кивает величаво. Он лично, говорит, ежедневно в полдень к обедне ходит в монастырь святого Пахомия, Бахомиуса по-ихнему, и, таким образом, пищу вкушает только после трёх часов дня. И, вспомнив об этом, сугубым достоинством на глазах облекается. А батя-то вместо восхищения удивление проявляет - вежливое, конечно. Как же это можно, говорит, вопреки уставу Церкви православной, служить обедню пополудни?! И только из учтивости не добавляет:

- Еретики Вы всё-таки! Крокодилы! Прав был игумен Ионафан насчёт коптов, а я, грешный, ещё спорил.

А Гиргис удивления не видит и продолжает: и так, мол, все дни недели… (У отца Иоасафа брови удивлённо поднимаются)… кроме воскресенья …(отец Иоасаф приподнимается весь)… потому что в воскресенье самая работа - гости наезжают…

Тут отец Иоасаф глас возвышает по-русски:

- Что устав у них попран - это ере… инославным ещё, может быть, кое-как простительно в силу столь знойного климата. А что день Господень у них в небрежении - это уж ни в какие врата!

А Гиргис думает: одобряет поп его благочестие. И заливается степенно: про монастыри, про друга и единоверца, коптолога из Франции, про выдающегся коптского иконописца современности Исаака Гульдгерба из Парижа. Как дошло до Папы Шенуды III, батюшка прекрестился незаметно. То есть думал, что незаметно, но Гиргис - человек наблюдательный и в целом-то понятливый, а в данном случае снова не понял. Он решил, что перекрестился батюшка из почтения к Шенуде - коптскому Папе и Патриарху. Захотел стать ещё любезней, хотя уж некуда, и говорит:

- А почему бы вам не съездить в Каир на благословение к святому отцу Шенуде?

Покраснел отец Иоасаф, губами зашевелил беззвучно. Даже Гиргис почувствовал, что как бы что-то не то сказал. Не счёл бы поп его негостеприимным. Тогда как это не так. И добавил, смутясь: не сегодня, конечно, а когда на железной дороге перестрелка утихнет. Там у полиции и Группы Сорока бой со стрельбой идёт. И тут он, как выразился один челнок из Киева, резко сменил тему. Спросил, ждать ли нас всех к обеду и кому постное готовить. Отец Иоасаф, между прочим, ответил, что обедать сегодня не будет - решил отдохнуть, а то и так толстый.

- Отдыхайте, батюшка, - говорит ему Гурт в лице арт-директора Али, - а мы пойдём программу выполнять, матeриалу добирать.

- Так и я с вами, а то как же? Знаете, мирские говорят: лучший отдых - перемена послушания. Или не послушания… не вспомню, как оно по-ихнему.

- Ну пойдёмте, - отвечает Гурт в лице Али-бабы, словесника, - мы как раз намерены посетить коптского епископа, правда униата, копто-католика.

- Какие тяжёлые случаи, осложнения какие! - качает головой иеромонах. - Посмотрим, посмотрим, потом братии поведаем, иншалла, как тут благочестиво выражаются. Ну, пойдёмте, что ли? - и вскакивает легко, как воробей. Откуда у вас, некоторых толстяков, такая повышенная прыгучесть, а Витёк? От верблюда, говоришь? - от гамала то есть. Да, за словом ты в туго набитый карман не полезешь. О, сам налил, без приглашения! Должно быть, не хилый скорпион в пустыне преставился. Это юмор у меня такой - от противного. Вот что я особенно в тебе ценю - на шутку не обидчив, хотя проистекает это из одного презрительно-ленивого твоего равнодушия, не премину повторить.

Выбираемся за ворота, чапаем через мазутное болотце сквозь автозаправку - такой оригинальный у Гиргиса вход, на бульварчик вычапываем, где уже наилучший в здешних сутках час начинается. Ветерок щебечет, пальмы курлычут, детишки над спортплощадкой с мячом в пыли порхают, слепило с небес пригревает пока умеренно, и всё это так именинно-сердечно смотрится. Вдруг арт-директор словно вспоминает что-то (мы-то с тобой, Витёк, догадываемся - что) и - "идите, а я догоню" - в комнату возвращается.

"Макабр - кладбище! " - радостно приветствует словесник Али-баба знакомое ему басурманское слово на длинной красной стенке (всю жизнь ему такие слова попадаются!). Саид-фотограф выходит из обычной задумчивости и ко входу стремится: мы, дескать, ценим разруху, сухую глину и прочее настоящее, так что нам туда по адресу. А там малолетние покойнички с косами стоят и тишина… Ну не совсем тишина, а скорее жизнерадостный галдёж и щебетанье:

- Папа финита, мама финита, гив ми презент, гив ми паунд, тут лежит старый шейх, его вотызъёрнейм Омар…

Саида подхватывает мальчик лет девяти и в склеп, как муху паучок, увлекает:

- А тоже здесь лежит шейх, его вотызъёрнейм Усама, гив ми пень (в смысле "пен" - ручку; тут они все, когда денег не дают, почему-то авторучки клянчат, грамотные, можно подумать - ой, пардон).

Отца Иоасафа девица семилетняя за бороду тянет:

- Мадам, мадам, гив ми бон-бон. Нот фор ми, фор май систер, - и на пацана показывет - оборжаться!

А на бородатом худом словеснике мало-мальские гроздью висят:

- Али-Али-баба, ты подарки нам принёс, добрый Али-баба? Бон-бон, пень, евро, паунды принёс, хабиби Али-баба?

Тебя бы, Витёк, туда, богатого-тороватого - уж ты б их отшил. Вот, однако, и арт-директор вернулся. Ну как по-твоему, нашёл он утраченные? То-то. Вида, правда, не подал, но похмуривается, как здешнее небо пополудни. Отклеились мы от малолеток, аксакалам, что у стенки сидят, не дались и на набережную подались.

Там фонтан "бил, есть и будет", как тот одессит говорил, вокруг фонтана медных восемь кошек - вот кто бакшиш не просит. Может, им и хочется, но дизайн не позволяет. Нил справа, бульвар слева, а за бульваром калешей рядов пять отдыхает. Видят нас, кричат:

- Эй, поехали на маркет, там веригудпрайс. С каждого по двадцатке. Вас пять? Это всего - двести.

Но Али сегодня особо жёстко торгуется: "Было 200 - станет 20, а не хочешь - откатись подальше". Ну куда ж тот откатится - так 20, а так - ни зуба.

Из священной истории восточного базара

На такую торговлю сам Аллах когда-то отозвался, а именно во время известной аудиенции, которую Он дал Пророку на небесах, ну, когда влага из кувшина не успела пролиться, ты ж должен знать. Тогда как раз устанавливали правила и о каждом пункте чисто по-арабски торговались. Например, заломил Аллах с мусульман аж по 50 молитв в сутки, Пророк упёрся рогом:

- 5.

Аллах ему на то:

- 45 можно.

А Мухаммед пророчески твердокаменно:

- Хамса.

Всевышний - 30, 20, а тот на пятёрке зациклился. А тут ещё Мойша (ну Муса, Моисей который) подзуживает:

- Да какой 5! Скажи 3, он же милостивый, милосердный.

А Пророк принципиально:

- Только 5.

Ну, на что Аллаху пятьдесят, Он же у нас принципиальность ценит. Количество не колышет, абы молились. Махнул милостиво рукой и рек милосердно:

- Ну, нехай уже 5, но неукоснительно. Не то лля…

Так с тех пор и говорят - торговаться по-Божески.

Вдарили по рукам, один Мойша брюзжит:

- Ой много, не так вы, арабы, торгуетесь.

А сам-то? Помнишь, ждут Моисея евреи с Синая, волнуются, ой что ж это будет. Когда является:

- Шалом, евреи! Ну, у меня для вас две новости - одна хорошая, с неё начнём: заповедей оказалось всего 10. Ура? Ура. Вы спросите, какая другая новость? И я таки вам отвечу: прелюбодеяние вошло!

Так что кто у нас лучше торгуется, это ещё как посмотреть.

Кстати, Витёк, о евреях. Как тебе кажется, если шесть таковых сидят за столом, то что находится под столом? Но-но, без пошлостей: 12 колен Израилевых. Не врубился про колени? Ну, извини: Книгу надо читать специальную, там про всё сказано.

Грузятся все, значит (и отец Иоасаф), на бедную лошадку - зашоренную, раскрашенную, и тут Али замечает вскользь:

- А с него не брать, он с нами - и на меня, конечно, показывает.

А калешник ему:

- Пусть так, а всё равно вас пять, - и на батюшку, - его-то два. А тебя как зовут, хабиби?

Тот с горькой угрюминкой:

- Константин.

- Да ладно тебе! Язык сломаешь. Пока едешь, будешь Али.

А тот и не улыбнётся:

- Я уже тут второй приезд - Али. Не удивишь. Атё!

И побрела кляча, на копыта безвыходно глядя, повлеклась мимо "Царства Крокодила", мимо "Тота-павиана", "Гора-сокола", "Анубиса-господина", "Нубийского Бриллианта", "Александрийской Певицы", "Аписовой Колесницы", "Гараннаховой Денницы", мимо "Английской Куин", "Герцогини де Брабант-Луксор", "Догарессы де Соль-Мажор", колёсных, винтовых, прогулочных, круизных тортовидных белосуетных буржуйских роскошеств, коими вся жёлто-зелено-голубая тёплая лохань от Абу-Симбела либo Асуана аж до Каира с Искандерией Медитерранийской - вся заплыла-зацвела. И мимо (слева) белых, рыжих, конопатых, индиговых, шелковых, чалмоглавых, панамчатых, кругло-, узко-, углоглазых, сладкогубых, кислоротых гостей с Веста, который отсюда на все четыре стороны лежит в торжествующе-глобальном либерализме… Приехали, тпру! Нравится? Кораблей многовато? А я ведь список кораблей прочёл до середины только. Ладно, повторюсь: тпру!

Слазим, расплачиваемся, извозчик пятёрку хочет на бакшиш, но не получает, припёк усиливается, корейцы толстые ходят, куксятся, англичане любознательно к тому-сему приглядываются, а перед вратами епископской резиденции с древнеегипетским крестом чугунным, у которого кольцо вместо веpхней четверти, - перед резиденцией, говорю, синяя будка со стражником усатым, стоит - зевает добродушно. Чего не понял? Почему "будка зевает"? Стражник зевает, чудо ты нездешнее. А у будки пацанов с десяток трущобных, оторви да брось, к нам устремляются за известным предметом: "Дай миллиончик, миллионщик, у тебя же их много. Вот уронил один" И цап какую-то тень с земли, да и текать (якобы). Эти пап-мам до срока не хоронят. И не просто клянчат - заработать стремятся. С резиденцией спортклуб соседствует, и чувак намалёван, на музейную древность похожий: мышцы надуты, как аэростат, а головы - лля. Ну нема головы, и всё. Из пацанов самый крепкий тоже мышцу раздул, как мог:

- Вот я какой хадид!

- Говори правильно: "шадид" - Али-баба в Киеве на русском курсе много лет арабов говорить учил. Вот и здесь по привычке назидает.

Мальчик легкомысленно рукой махнул:

- Шадид, хадид - было бы здоровье. И в доказательство, что он таки хадид (или шадид, - как вы хотите, преподаватель), по мостовой на руках колесом прошёл, подкатился к Али:

- Мы с тобой друзья? Даёшь бон-бон или пен - от друга приму.

Али тоже в прошлом педагог: тех же арабов обучал, но уже латыни. И сейчас воспитывает:

- Дружба не в подачках выражается.

Вздохнул ребёнок недоуменно ("А в чём же?"), откатился в сторонку, за ним другие отбежали, потом все к нам обернулись и хором:

- Велком ту Луксор!

Слыхал, небось, не раз такое, Витёк, за вчерашний день? Так это не слоган, как в Европах, это от сердца. Первое слово, которое слышат от нас иностранцы: "Добро пожаловать"! Почему второе? "Бакшиш" - это междометие в знак непроизвольной реакции арабского организма на иностранца. Честное медицинское! К старости эта функция, как правило, атрофируется. А потом совсем угасает.

Не то с филологами: лингвистические рефлексы у последних столь гипертрофированы, что блокируют любые спонтанные позывы. Например, пациент А. с пациентом А.-б. минут десять комментировали надпись на каменной таблице у входа в епископский дом. Да не иероглифами, а по-французски. Пациент А.-б. с непонятной для непосвящённых уверенностью утверждал, что текст, темой коего является построение данного здания при президенте Анваре Садате, содержит грамматическую ошибку в ключевом слове "йvкque" (епископ), представленном в тексте как "eveche". В свою очередь пациент А. с необъяснимой настойчивостью возражал, что отмеченная коллегой орфографическая особенность является не отступлением от лингвистической нормы, а, скорее, раритетным рудиментом. Попросту говоря, избыточным архаизмом. Саид, понятно, в учёном диспуте не участвует. Он резиденцию в различных ракурсах осваивает. Подошёл, прислушался, ухмыльнулся, плечами пожал: "Хадид - шадид, чего уж там! Пойдёмте хоромы изнутри снимать". Отец Иоасаф выражает безмолвное одобрение. А на крыльце уже плюшечка подгорелая, моложавее возраста, путников в дом зовёт: "Монсиньор изволят отсутствовать, а дом для Божьих человеков всегда открыт". В прохладной прихожей на витраже святой Георгий (Гиргис, кстати) над змием прикалывается (да простит Аллах тень кощунства, но ведь как сказано!), а на фотографии - вот он, сам владыка, паству наставляет, вот он же с ветхим имамом экуменически богословствует так же упоённо, как мои филологи насчёт гиперкоррективных орфоэм. Потом часовня, она же кабинет. Образа, красками писанные, чеканные, вышитые. На столе его преосвященства между статуэтками Амона и Озириса - фолиант раскрытый. Полюбопытствовал отец Иоасаф - что за книга. Перевёл товарищам арабское название: "Древнеегипетские представления о бессмертии как почва для христианизации". Самого монсиньора магистерское сочинение, с четверть века тому написанное. И стеллаж с книгами: много книг, а всё одна книга. Какой Коран, чудило ты, зёма! Интересно филологам: буковки разбирают - арабскую крючковатую проволоку, ивритскую горбоносую изломанность, греческое витьё виноградное. Далее - литая логика латыни, готические ржавые зазубрины, китайская еловая дебрь с домиками лесничих, японские звёзды и морские ежи, корейская столбцами компьютерная сыпь, кхмерского малеванья малярийная зыбь, санскритская линованнная премудрость, кудрявых картвельских женственная цепь, армянской кузницы клещи и гвозди, - и самих коптов финиковыe грозди (или то глаголичная вышивка?), знойно-прозрачная амхарская хмарь, лютеранское ясное и строгое обличие, англиканское сдержанное величие и дальнейшее всесветное англоязычие. Вот полка новых переводов: научные, где все строчки многократно откомментированы; детские: школьные с вопросниками про личного Спасителя, дошкольные с весёлыми картинками, тинэйджерская анилиновая тина: комиксы с подписями, комиксы без подписей; ни картинок, ни подписей - для слеповидящих. Выбрал наугад отец Иоасаф том, раскрыл - ахнул:

- Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, гляньте: где у христиан о Боге "Он" ставят, эти срамники "He/She" пишут!

Али-баба смеётся одним усом:

- Это, батюшка, издание феминистов - освобождённая женщина Запада самочью самость среди самцов отстаивает.

А мне, Витёк, эта "самость" один случай напомнила. Полуколлегу моего, челнушника по автомобилям, жинка интеллигентная за ворота попросила. И выразилась вскоре, что теперь-то наконец обрела свою самость. Довели это до сведения бывшего, тот сразу нашёлся: "Само собою самость, когда теперь сама осталась". Секунда ржачки - и… правильно, атё! - за нерушимость восточной семьи.

По-русски? А то как же - и по-русски книга была, в Иерусалиме, правда, изданная. И по-украински - та из Мюнхена. Даже на языке редкостного народа карпатских русинов (знаешь таких?) имелась - в Канаде напечатали. А ты, я вижу, книгами заинтересовался - растёшь на глазах! Или на дрожжах - как правильно? Что-что? Не понял только, что за книга? Вот те раз! Ну что тебе сказать - загадочной души человек!

Педагогическая баллада

Знаешь, может, в Киеве на Жилянской третий интернат был специальный - для загадочных? Ещё детишки друг друга дразнили: "Он из третьего интерната", "Его в третий интернат переводят". Так вот, был там выпускной экзамен, комиссия пришла из гороно, тёти пожилые, на куличи фигурами похожие, только не сдобные и без изюминок совершенно. Предстал пред ними выпускник.

- Как тебя зовут? - спрашивают.

- Уа-а-ася.

- А сколько дважды два, Васенька?

- Не зна-а-аю.

- Хорошо. Пойдёшь в пожарники.

Другой идёт:

- Как зовут?

- Гри-и-иша.

- А написать это можешь?

- Шо-шо?

- Ладно, будешь дядей милиционером.

Третий подходит, в белой рубашке, при галстуке. Скромный мальчик с умными глазами. Сначала им таблицу умножения сказал, а там и таблицу логарифмов. И таблицу Менделеева. Диктант написал, да ещё и сочинение с изложением - и всё без ошибок, аж страшно.

- Молодец, - тёти говорят, - в университет пойдёшь с золотой медалью. Да чего там - сразу в аспирантуру! Сейчас и направление выпишем. Фамилия ваша, молодой человек?

- Шо-шо?

- Ну, как зовут?

- М-м-м, а я не зна-а-аю.

Да, так я, кажется, догадываюсь, как того юношу звали: "Ви-и-итя". Э-э-э, да, Витя, ты окончательно спишь под мои переливы с колоратурами? Не окончательно? А только бесповоротно? Много проспал? Вот тебе и "не зна-а-аю"! Впрочем, оно и к лучшему. Вообще, всё что ни делает Аллах, - однозначно к лучшему. Вот, не застали епископа, а это стало стимулом для дальнейшего похода по Луксору и окрестностям, в результате которого похода я и обрёл настоящий семейный статус. Так что наша арабская "иншалла" не просто ваша "авось", как у некоторых, а исполнена премудрого упования - дай Боже! Это тебе примечание для общего развития. В ту минуту я этого пока не постиг. Стоял, скучал, думу тяжёлую отгонял. Так отгонял, что это стало заметно прозорливому отцу Иоасафу. Поглядел он в глаза проникновенно, покивал головой сокрушенно, промолчал покуда тактично. Засунул Библию в феминистическом переводе на полку.

- Ну что ж, - говорит, - пойдёмте дальше: движение - жизнь, - И к смугляночке закoпченной, - а скоро ли, дескать, вернётся владыка?

- Не скоро, - та отвечает. - проповедовать пошёл, значит, до вечера ждать его не приходится, а если на левый берег, в эль-Курну, заберётся, так, может, и заночует в каком-нибудь благочестивом дворе.

Я сейчас уже всё округляю, тогда по-арабски только начинал улавливать. И не всегда главное. Поблагодарил батюшка сестру-хозяйку (или кем она там епископу), повернулся к филологам:

- Allons, mes enfants?

А те оживлённейшим макаром о чём-то трындят, да уже не с филологическим уклоном, но с богословским видом. Вечная жизнь, загробные судьбы - слыхал про таких? От меня сегодня на калеши слыхал? Видишь, до чего я возрос духовно за этот год! Есть, значит, основания у человека задумываться. Ты, между прочим, просьба не хмыкать, а мотай это дело на что следует, такие основания могут и у тебя возникнуть. Лля-самахa Аллахy - не доведи Господь! Будем ли в аду, толкуют, а если будем, то с какой стати. И надолго ли.

Мудрость молодого солдата

Знаешь, салажонок один перед призывной комиссией призадумался (основания возникли). Оптимистически призадумался - зелёный ещё. Или возьмут меня в армию - я не знаю. Допустим, фифти на фифти, хамсуна на хамсуна, по здешнему. Если не возьмут, то и проблема отпала. Если возьмут, то тут ещё фифти на фифти - два выхода - или будет война, или не будет Если не будет, то чего там - отслужу, как надо, и вернусь. А если даже будет, то это ж ещё фифти на фифти - два выхода - пошлют на фронт или нет. Если не пошлют - то и слава Аллаху. А если пошлют, то и тут паниковать не стоит, это тоже фифти на фифти - два выхода: или я убью фрицa, или меня фриц. Если я фрицa, то наше дело малое - враг будет разбит, победа будет за нами. Если он меня - то и тут найдётся два выхода: или в рай, или в ад - фифти на фифти. Если в рай, то это же очень хорошо, а если в ад, то тут у меня есть два выхода - или я чёрта съем, или он меня. Если я съем чёрта, то биздец - делу конец. Если он меня, то тут остаётся только один выход - через задний проход. Стопроцентно однозначно!

Ну вот так и наш филолог Али-баба оптимистически философствовал вроде этого. Сейчас я припомню его речь, а ты не сбей меня. Я потом, что непонятно, объясню. Итак.

Рассуждение в порядке полуереси

Природа обладает лишь подобием бытия, существует ограниченно - частично - относительно - прерывисто - иллюзорно. Страдание существует для внушения субъекту неиллюзорности объекта. Не менее от этого иллюзорного. Иначе говоря, природа принуждает себя как субъект ("я") признать действительностью себя как объект ("не-я"). Стремясь к бытию - действительности - осязаемости - тяжести - несомненности, природа мечтает о создании абсолютного страдания - ада, в котором страждущий уж никак не смог бы усомниться (попугать небытием), а тем более не смог бы позабыть о нём (предать небытию). Природа стремится создать ад. Природа значит - материальный мир, закон бытия - здешнего, конечно. Мы не экологи, хотя в общем сочувствуем, но не противополагаем природу - человеку. Стремится, стало быть, но пока не достигает цели. Может быть, никогда и не достигнет - не утверждаем. "Несовершенство мира - милость Божья" - сказал не чуждый Египту поэт Владислав Ремизов. Ну, что до Того, Чья милость - несовершенство мира, то будучи абсолютным бытием - абсолютным субъектом, "я" без "не-я", - Он не нуждается в ощутимых признаках существования, в доказательствах, в самоутверждении, ни в чём. Он просто есть. А вот ад - место или состояние, в котором Его нет. Следовательно, неправы те, кто предполагает в аду соблюдение какой-то "гуманности", отрицая огонь, смолу, червя и крючья. Конечно, даже всякое сколько-нибудь приличное человеческое общество признаёт, хотя бы того же приличия ради, что сажать на кол - нет такого права человека. Тем более, и без всяких прав, не вздёрнет никого на дыбу Бог, - но Бога-то в аду именно что нет. А значит… Значит, если люди на земле, - скажем так, порою, то чаще, то реже, - истязают друг друга, - между прочим, перед очами Бога, - то отчего бы таким безобразиям не совершаться там, где на зло нет уже никакой управы. Тож, - как говорил один батюшка в Козельце, - начуваймося, дорогенькі брати й сестри, шануймося та докладаймо всіляких зусиль, аби туди не загриміти, до того концтабору, бо бля-а-а… (последнее не из батюшки). И всё же… То подобие бытия, которым обладает (временно пользуется, положим) природа, даётся ей - известно от Кого. А там, где Его нет, - может ли вообще хоть что-то, хоть как-то, хоть еле-еле быть? Нэ может. Внимание: ад, в таком случае, даже не иллюзорен - его нет. Ни на мгновение, ни в каком месте и ни в чьём ощущении. Итак, не бойтесь, братия и сестры, не берите дурного в головы, острого - в руки - а поворотите эти самые головы, как подсолнухи, к Солнцу бытия, возденьте руки и "горй имеим сердца"! Так-то здоровее будет.

Вот так и чешет. Игривый ум у человека. А ведь в отличие от того призывника уже вся борода в сединах, как рыба в чешуе. Ну, перед вечностью все мы салажата, что, не так, скажешь?

Вступает Али, серьёзный и хмурый, и мы с Виктором хорошо знаем почему:

- Я слушал тебя весьма внимательно и удивлён легкомысленному отсутствию свойственного твоему поэтическому и филологическому мировоззрению трагизма. Пару лет назад в Кейптауне, ну, в повести "Вокруг Бледной горы", ты как будто бы утверждал совсем иное, или то мне пригрезилось сквозь малярийный туман? А сейчас идёшь на софистические уловки, дабы оправдать неожиданный и недостойный компромисс с так называемой явью…

- Всякая явь от Бога, - уточняет Али-баба, почти незаметно ухмыляясь.

- "Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастанья и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не подозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся". И это явь, и она от Бога. И это ли не ад, судить себя за содеянное? Сказано: не суди. И сказано же: возлюби ближнего, как самого себя. И как не твоё дело судить ближнего, не твоё же дело судить себя самого. Ибо ты не знаешь, для чего тебе послано искушение. Сам же говоришь, что ад иллюзорен. Возложи труды свои на Господа, молись усердно и не печалься ни о чём. Тут смирение. Посуди, сокрушение о лихих семенах откуда у Гоголя? А "из какого сора…" - тебе ли, стихотворцу не знать? И о том, что трагическое мироощущенье растёт не из смиренного и мудрого упования на безграничную милость Создателя. Ведь не от маловерия Николаю Васильевичу "страшно!.. Замирает от ужаса душа при одном только предслышании загробного величия и тех духовных высших творений Бога, перед которыми пыль всё величие его творений, здесь нами зримых и нас изумляющих". Нет уж, будь, пожалуйста, последовательным, не теряй отчаяния. Иначе тебе придётся отменить "Впереди ещё ада непочатые бдят времена" и многое другое. Сама присущая бытию (по твоему свежему мнению) справедливость требует от всякого существа расплаты за обозрение земли. Расплаты слепотой, теснотой, немотой, неподвижностью, безмыслием, и что у них есть ещё там - у неё то есть, у смерти…

- Не согласен, - не по-Божески это, требовать уплаты с неимущего. Невозможно такое приписать Полноте Бытия - взыскивать с нищего его последние медяки. Да ещё, заметил бы я в скобках, за такое удовольствие… Прошу прощения, вышел из образа: непривычно всё же. А что касается моих прошлых высказываний, то мало ли… Пересмотрел. Пришёл к светлым выводам: что хорошо, то хорошо и кончается. А так как явь прекрасна, то последствий от неё я жду теперь только самых радужных.

- Не тебе объяснять, - сдержанно кипятится Али, - что так называемая явь - всего лишь явление (Erscheinung) бытия, но отнюдь не его Wesen (сущность). Явления мелькают, их пестрота образует радугу. Но станет воздух суше, как в этой стране, например, и где они, радужные перспективы? Другие пойдут явления. В пустынной зоне спроси: где тут явь? - "Я за неё!" - скажет мираж. И тот юродивый оптимизм…

- … is the best way of thinking (cмерть люблю английский!)…

- Ещё бы! Он, как и ты с некоторых пор не различает яви и действительности: всё тупо именует reality. И до какой бы смерти ты ни влюбился вдруг в английский, а словеснику и славянину негоже замазывать факт языка…

- …который, собственно, и есть reality: явление и явь суть явления (или явь) одного порядка.

А Саид левым глазом хитро отцу Иоасафу подмигивает, а правым сквозь объектив оценивает выразительность вида спорщиков и - щёлк: "Готов снимок для дембельского альбома. Главное - подход к объекту, то чувство, которое есть в снимке. Или нет его в нём. Тогда это будет этнография, если снимать араба, география, если пустыню или порнография, если… простите, батюшка. Но это не будет фотография. Потому что сущность явления ускользнёт. Ну что, движемся?

- Движемся, только благословите и мне добавить два слова, - тихо проговаривает батюшка. - Вот вы тут спорили и, как всегда в спорах бывает, съехали на другое. Ну её, философию, а вот первая тема - о загробной судьбе - в самом деле вечная. Много об этом сказано. А я, смиренный Иоасаф, одно могу добавить: всех Господь помилует, да не всякий милость эту примет. Врата ада, говорят, заперты изнутри. А мы… всё же молимся раз в год "о иже во аде держимых". Стало быть, есть и на них надежда. Что тут думать? Наше дело - послушание земное исполнять, стяжать дух мирен, да спасутся и другие возле нас. Аминь, что ли, братцы?

Смотрю, а мы уже на крыльце, смотрю - уже за воротами и канаем куда-то мимо Луксорского храма, ты его видел, конечно. Развалины - как с таблиц на факультете стоматологии в нашей Нетрадичке, где зубы заговаривают. Да я не ругаюсь, это русские зубы. Помнишь, стоит обелиск у входа, острый как левый клык, а правый сточился, видать от долгого неупотребления. А дальше комнаты без крыш - метров с полсотни ростом, а по ним туринтернационал с билетами и "мыльницами": левой, левой! От жары, от злого зноя осоловели. И на зуба им, буржуинам, билеты покупать, когда с улицы всё прекрасно просматривается: слоновых колонн ряды, а на колоннах козы вздымаются; лев по лесу расхаживает, словно Гиргис у себя на подворье; крокодилы в двуногости упражняются; гамадрилы рылы задрали; павианы друг ко дружке клеятся; павлины веерами мертвяку-фараону дорогу метут; змеи семиметровые шеи по стойке "смирно" вытянули, туристам хвостами салютуют; шакалюги переднюю правую подняли, вдаль глядят, тебя видят; волы роги накренили: мол, моргала выколем; а попугаи поют: "Мишка, Мишка, где твоя улыбка?" - улыбка им ещё моя сдалась, без того ужасны джунгли - страхолесье стародавнее, окаянное, каменное, - а тут ещё комар-кошмар с пузом, как твоё, шприцом угрожает, а сам следующую заводит

песнь комара

Я знаком тебе, я звонарь-комар,

Плоскостное зренье - мой странный дар.

Я несметным временем чуть замглён.

Не тяжёл мне жёлтой стены полон.

В хоботок трублю, мол, иду на вы,

Ибо то люблю, что собратья-львы.

Не сразить меня, хоть ладонь отбей.

Мой сосед - египетский скарабей.

Облетает прах, опадает сор,

Фивы - панцирем, скорлупой - Луксор.

И, увенчан участью плоскостной,

Я сольюсь когда-нибудь со стеной.

Рядом реет крест, мне грозит концом,

И незримый перст вертит ключ с кольцом.

Не сливается, нет, со стеной, со стены срывается и - на нас! А за ним и все монстры стенописные, скалобитные, глубоко самобытные, всесторонне подкованные перепрыгивают из действительности в явь - через низкую оградку, через чахлую муравку, мимо декоративного аскера-часового с настоящим-таки "калашниковым" - к Нилу на водопой, ой-ой-ой! Но на Ниле - фелюга у причала, вдаль и вдаль понесла нас, помчала - что съели? От комарика, от змея, от зверя, от шакалюги - да на фелюге! Парусники с моторками понесут на тот берег, где Город Мёртвых, Фивы стоеросовые и, между прочим, россыпи наши алебастровые. Плывём - ты вон звёздной ночью разглядел, что вода грязная, а она не грязнее днепровской. Это, знаешь: приехал в часть генерал, там готовились, травку зелёнкой покрасили, выдраяли всё, а он туда-сюда повернулся, пальцем где-то провёл, пыли шмат вытащил и к дежурному солдату:

- Вы знаете, какая об этом пословица есть?

А тот:

- Свинья грязь найдёт, товарищ генерал!

Ну спи, спи. Не грязней днепровской,повторяю. И купаться можно, а как же, но у мусульман это не принято. Одни пацаны на досках квадратных бутылями из-под кока-колы против потока выгрябываются, поют:

- Итальяно? Макароно! Падре-мадре-финита!

Итальяшки на фелюге рожами не ведут, буржуа пресыщенные. Только одна донна другой что-то диезом про бонбони-пер-и-бамбини ля-ля-ля. Чумазые бамбини не унывают: на жалость не вышло, так прекрасным сердца пронзят:

- Аскольтате, - заахали синьоры, - вы только послушайте, что они поют! Про гарибальдийских партизан!

Старается малец:

- О белла, чао, белла, чао, белла, чао, дай на чай, белла донна!

Полетели к певцу кругляшки, поплыли бумажки.

- Бенвенути, Аллах баракат! Итальяни вери найс пипл. Велком ин Луксор!

А лодочник, негатив нубийский, нашу компанию различил:

- Русия? Украния? Харашо-марашо-барашо!

Намотал Али-бабе вокруг головы арафатку ("Товариш кептен Кук!"), на причале напоследок снялся со всеми в обнимку (дескать, Египет-Украния - братья навек) и с каждого отдельно и по-дружески по бакшишу скачать попытался, да только зуб тебе - мы уже учёные.

Посмеялся, рассеялся я, воздух вдохнул - и к бате:

- Товарищ отец капеллан, разрешите обратиться!

- Благословляю.

- Батюшка, - не знаю, как начать, - а у нас с арабами есть общие предки?

- Конечно, есть. Адам и Ева - наши общие предки, и так до Ноя включительго, а ты как думал!

- А со зверями?

- Что ты, Михаил! Только общий Творец. А вот с тобой, Миша, благослови сказать, что-то не то происходит. Вскидываешься, пугаешься чего-то, вон вырядился по-иноверчески. Не обидишься? Бес тебя мучает, вот и весь диагноз. А бес просто так не входит - он грех увидит и воспользуется, как глист грязными руками. Ты на исповеди давно не был?

- Давно, отец. Лет тридцать. Если учесть, что мне тридцать и есть…

- Понял, понял. Одногодок мой, кстати. Невоцерковлённый, значит. Но хоть крещён? В детстве, наверно, бабушка крестила?

- Да нет, - отвечаю, - тётя Зоя.

Из детства

Я жил у неё, когда родителей не стало. Было мне лет эдак девять, не в себя хулиганить начал, по крышам гулял, на кровати в ботинках часами прыгал, кошаков по парадным шугал. В школе тоже отличался, когда не прогуливал. Ильича у нас бюст в коридоре стоял, так я ему свастику на лбу нарисовал, "немецкий крест", как мы называли. Да нет, мелом бы не было видно: он весь белоснежный такой, алебастровый, как ягнёночек. Куском, простите, дерьма на спичке, когда анализы сдавали. Чуть из октябрят не исключили тогда, тётку вызвали, фа-фа-фа-ля-ля-ля. Вернулась тётя Зоя домой, присела сутуло, заплакала: "И в кого ж ты, такое убоище, вдалося? Хорошо, мамка с папкой вже не побачуть, какая ты получилася худобина невгамонная. В меня здоровья нема тебя посекти, и ты, нечиста сила, это использовуешь. Но это ещё туды-сюды естесьвенно было бы, а Ленина трогать - какое твоё право! Хто тебя уполномачувал, а? Нет, ты к стенке не отворачуйся, варвар бесстыжий, а завтра пойдём креститься. Вот так прямо за ухо и поведу". Взяла и повела. А в крёстные коллегу-дворника пригласила, дядю Костю-алкоголика. Он, правда, молитв никогда не знал, а Символа веры не понимал и названия. Так что действовали мы в три позиции, как матрёшка. Дьякон, или кто там, текст озвучивает, дядя Костя приблизительно воспроизводит, а я молча, но горячо присоединяюсь. Батюшка старенький в ризе синей с золотыми звёздами, как дед Мороз, взял меня за руку (а тётка шепчет: "Да Вы, батюшка, не стесняйтесь, берите за ухо, оно у него крепкое") и в алтарь сводил на экскурсию. А вечером состоялись крестины. Очень дядя Костя веселился, всё к тёте Зое обращался: "кума" да "кума". Потом часто забегать начал: "Ты кума или не кума? А раз кума, то и два кума, и ещё много, много раз! Разорись, кума, ещё раз на пузырёк". А под новый год притащил судака огроменного, свежеотмороженного. Свари, говорит, кума, судака, я юшки хочу. А под юшечку да под это дело "цалуй меня, кума-душечка" - приказал. - "Мужик я тебе или кто?" Да на радостях, как был, сукин сын, без штанов, безотчётно пляшучи, по улице убежал. Остудился малёха, вернулся, да так с нами жить и остался. Вы не одобряете, отец Иоасаф? Да нет, неплохо было. Мы с гамадрилом лысым поладили. И действительно, притих я как-то после крещения, собранней стал. Скоро даже в пионеры приняли.

- Ну вот, бесёнок из тебя выскочил, и всё. Исповедовать надо было, причастить. И так продолжать регулярно. А то окрестили, да на том и бросили. Это всё равно, что фотоплёнку проявить, но не закрепить - вон Сергея спроси. Но, пока жив, ещё всё поправимо. Подходи ко мне завтра с утра на исповедь натощак. Чувствую, ты не меньше двух заповедей недавно серьёзно нарушил.

- А что рассказывать надо?

- А это уж моё дело, как тебя расспросить. Ты, главное, расслабься и не бойся. А пока припомни всё хорошенько, подумай над пережитым и содеянным… Ещё есть вопросы?

- Есть ещё кое-что. Я тут послушал, что они говорят, и Ваше, батюшка, заключение. Про ад приблизительно уловил, а вот про рай вы все как-то замалчиваете. Получается так: чем рискуешь - знаешь, а вот зачем?

- Про рай не так просто. Там вообще непросто. Трудно даже, не всякий выживает. Надо стать как Бог, да не "как", а прямо Богом. Что ты скис? Это ж тебе не ислам, где перебежал мостик над бездной - и наслаждайся: плотский рай - бабы да кебабы.

Промолчал я на это, а сам думаю: трудностей, и тут-то до чёрта. И потом, насчёт баб, исламистский рай как-то человечнее. А мне ничто человечное никогда не чуждо. Такая моя особенность характера.

Вот ты, Витёк, всё дремлешь, как тот чуткий камыш, и меня тем самым усыпляешь. От этого действия в рассказе убывает. А наша компания вкупе с твоим не покорным и не слугой уже между тем на другом берегу в эль-Курне, куда ваш брат турпехотинец пешим по-машинному на двухэтажных автобусах привозим бывает, а потом пересаживается на верблюдов - рощи пальмовые и наши мастерские алебастровые материально поддерживать. Но Гурт КЛЮЧ от верблюдов беспощадно отмахивается и лезет на белые холмы - к деревне, к народу поближе. Но араб - штука цепкая. Увязался один метров на двадцать в гору. Ему сперва "халас!" - глухим прикидывается. Тогда ему волшебное отъёбное слово "відчепися" - замедлил, но дальше полез. Как, знаешь, в анекдоте: спрятал, но не прекратил. И только великого и могучего уже не сдюжил - вниз откатился. А Гурт в деревню входит, а там травою сушёной, помётом ишачьим по-народному пахнет, и старик пастух с посохом "Аллах баракат" возглашает. О бакшише и не умалчивается. Смуглянка полумолодая выходит из хаты квадратной без окон, у самой под носом красная язвочка, хлеб без соли гостям протягивает. Выше лезем - пусто вокруг, одни стены изжелта-белые. В одной стене дверь, Саид на неё ахнул: "Творение искусства!" Ну, расписная там, резная, не знаю. А за дверью хлопцы-мастера смуглые, брови седые от алебастровой пыли.

- Фотограф, снимай, но потом карточку присылай. Денег не надо, нам и так хорошо-марашо-барашо. Бывает, богатый, а счастья - лля. Ну нема счастья. Как американцы. Вот у меня в масне турист часто на цацки алебастровые засмотрится, кошелёк или камеру забудет. Американец всё себе хочет, и Белград, и Багдад. А мне чужого не надо - догоню и верну. А мог бы разбогатеть, но зачем? Я и так весёлый. У нас тут все весёлые, даже кто в могиле живёт. Вон посмотрите, - и выше по тропинке, то есть улице, показывает. А там склон крутой, как стена, а в ней дырок чёрных ряд, как ноздри стариковские, - Это всё могилы древних начальников, так и там наши люди живут. А ещё выше Группа Сорока - слыхали? - в пещере гнездится. Вот кто и богат, и счастлив! Как горные орлы. А ты, мусташ, ихнему главному не родня? Да пошутил я, и вообще всё это сказки - забудь.

А Саид голову вскинул, от пещер не оторвётся:

- Надо нам туда в гости сходить.

Сказано - схожено. Выдрались на ту гряду - и в дырку. И - куда надо попали. Старик со старухой встречают, на середину выводят. Гляжу: слева скотина стоит отгороженная - вол да осёл. Правее дитя в картонной люльке дышит. Мать черноокая к нему склонилась. Где-то я видел такое, не то во сне, не то в музее. Ещё правее решётка, а за ней - черно, не видно, как туннель в метро. Дальше по часовой - тоже солома, а на ней пацан с пацанкой лет четырнадцати уроки делают. Потом вроде курятника, тоже за оградкой. И всё, дверь, вход-выход. "Туда нельзя, - кивнул старик на туннель, - там тарих, история. А здесь хайя - жизнь наша". Самое в пещере ценное - два самодельных папируса: на одном карта, на другом бабёнка круторогая и крутобёдрая, конечно, и плечистая весьма, мотыжку в руке держит, а вокруг иероглифы пляшут. Я точно такие у одного коптика в лавке осматривал, даже приценивался. Я ещё тогда приличный был, сразу после Хургады, в прикиде как у белого человека. Экскурсирую туристом-солистом, а из лавки чувак выпрыгивает, чуть посветлее здешних, и ко мне. Слово английское, слово русское:

- Хочу дэвушка бисьмо бисаю, инглиш бисать не могу, хелп ми баджалуста.

И пошёл, дескать, милая Джанетта, что нэ шлёшь ты мнэ бривэта и тыры-пыры-ту-ту-ту или бля-бля-бля, как изящно высказываются об этом европитеки. Я как лох-преподаватель всё это расшифровывываю и, в полузнакомый английский воплотить стараюсь, а подопечный уж лапой машет: да ну её Жанетту, погляди на бабирус, коптский, не арабский. Ты же христианин? Так вот тебе, как единоверцу, от меня совет: арабу нельзя верить. Он тебе скажет: и папа умер, и мама, и тётя Зухра, аллес мани финита, что имеешь, то и гив ми. А вечером домой придёт: папа, салам, мама салам, тётя Зухра, мархабa. И гив ми баалшой кебаб, бикоз фисё день был работал, а вечером тaйерд. Так что видишь, как важно быть осторожно, амиго. И второй секрет, только для тебя, атансьон: есть бабирус три цена. Первый цена для туристов сразу. Второй цена скидка потом: это для упрямых, кто торгуется любит. Или если покупает много. А третий цена христианская. Это тебе как подарок: только 60 игипских за такой бабирус.

Ну, я уламываться начал, посмотрел. Сначала картинки себе как картинки, и правда, христианские: пустыня, в пустыне холм, на холме дом, в доме том стол, вокруг двенадцать стоят, серьёзные такие. Чарка, солонка, краюшка, кто её в соль суёт, тот тринадцатого предаёт, а тринадцатый - не будем о том Кто. А вот: от села до села дорога суха-бела, идут по ней два осла, на одном старик, седа борода, на другом под накидкой жена молода, дитя на руках. И вдали стоит пирамида. А вот и карта: Нил с городами, пальмовыми садами, финиковыми плодами - льётся-вьётся, взять не даётся. А вот фараон в двурогой короне сидит, рядом фараонша - сама ему по колено, как пьяному море. Море впереди, Витенька, так что просим ещё разок повториться. Спишь, говоришь? И попугая во сне видишь? А он всё кричит "жамэ, жамэ!" и плачет по-французски, так, что ли? Я не гордый, сам повторюсь: доброй ночи, командир! А я продолжу: это тебе будет вроде иностранного языка во сне. Тамам? Хр-р-р, фью! Гуд фор ю, баюшки-баю!

А на следующий папирус взглядываю и такую сцену вижу: стоит посреди, заметь, гостиничного номера кто-то, не знаю, человек вроде, а морда шакалья - чёрная, вытянутая, и уши торчком. Да, и зубы само собой. Щурится жутковато, сам покойничка скальпелем потрошит. Вскрытие, значит, проводит - резекцию по-научному. Или не вскрытие, да и не скальпелем - просто бальзамирует его, голубу. И не в гостинице, забудь, а несказано где. Но не понравился мне, знаешь, этот сюжет, нехорошее вспомнилось, ну его. На другой лист перевожу взгляд, а там крутобёдрая, круторогая, крутая и бодрая, ну ты понял, типа Музы, двумя руками прощально машет, а за нею старый павиан с палкой - тоже как бы "прощай" типа сказать хочет. Смотрят обое на реку, а по ней лодка уходит, а на лодке, опять-таки, жмурик запелёнутый лежит-лыбится. Не спи, приснится! На третьем - тоже не легче: две фигуры - одна при зубе между ног, другая без зуба - стоят, лежат? А всю картину по периметру змея обвивает, и между двумя ими тоже змей горыныч стоит-лежит. Не порадовало. Сунул я дружку Жанеткиному бумажку мелкую, жмаканую - и молча на улицу, и за угол сразу. А за углом тоже лавка, но уже мусульманская. И там тоже туристов папирусом охмуряют, но тупо по тридцать, пф-ф. Потому что простые, без тайн. А вот в той лавке - там знают что-то, и много чего-то. И зазвал он меня как бы случайно, письмом заманил. Ну Аллах с ним. Вернёмся лучше к нашим баранам, типа ослам, волам и пещерным дедам.

Али папирусы похвалил: славные, говорит, дай Бог всякому таких. А старик тут же сворачивает их, суёт в картонную трубочку и с поклоном вручает - знай Восток! Поломался малость Гурт, но взял. А дедуле за это бакшиш предложил - десятку игипшен, как сейчас помню. Поломался малость дед, но взял. Чтоб ты знал, соня глубокая, сельские арабы всегда так: сам не попросит, но не откажется. Оно и правильно. Дают - бери, а бьют - текай. Полюбезничали ещё чуть, расшаркались, щёлкнули семейство на память, снимок прислать бессовестно пообещали, да и на улицу. А внук дедов, уроки делал который, за нами, провожать.

- Вы издалека? - спрашивает.

- Ну.

- А я тоже каждый день далеко бываю - в школу в Луксор езжу, здесь в эль-Курне только начальная

- Молодец, - отвечает Гурт, - так держать!

(Это вот ещё из армейской жизни: приехал в часть генерал, - может быть, как раз тот, что грязь нашёл, а в этой части черножопый один служил, ну типа мулат. Генерал ему:

- Ты что - негр?

- Так точно, товарищ генерал!

- А-а-а, ну молодец, так держать!)

Ну а Гурт мальчика ещё повоспитывал (педагоги, бля!):

- Учись, - говорят. - Ваш Насер, знаешь, как сказал? Он сказал учиться, учиться, и опять-таки надо учиться. А выучишься - так чтобы дураком не помереть, путешествовать надо, землеобзор совершать, а как жеб - Ну в свою дудку дудят, как все. Али - тот левый крайний, он, когда расходится, утверждает, что вообще учиться не надо, и даже Насер, если хочешь знать, тут неправ, а дорога, блин, всему научит. Саид, подумав, добавляет, что технику снимка надо, конечно, освоить, но главное - интуиция. То же и Али-баба: не будет вдохновения, так ни к чему тогда и грамота.

А школяр-то, небось, думает:

- Шалишь, Европа! Сами вон учёные, а нас, третий мир, в дураках держать хотят, чтоб мы не в третьих, а в шестых мирах у них всю жизнь бегали, ослам хвосты крутили. Не пройдёт!

А тут ещё Али-баба про Группу Сорока его расспрашивает, что там у них за пещера и какой-такой главный. Чуть заикнулся - мальчик замкнулся. Обиженный, знаешь, вид принял. На какую-то хату показал: сюда зайдите, здесь тоже интересно. Ну что там в хате: семья большая, братья сбежались, один в Париже бывал, по-французски "умбo" разговаривает, в смысле "un peu", в смысле чуть-чуть и притом с акцентом. Али-баба с ним по-французски полопотал, Али с хозяином кальян пососал, Саид по стенке аппаратом, как пылесосом, прошёлся. Что на стенке? Много чего. Во-первых, раис Мубарак на плакате, а как же. По цветистому розовому лугу сам в тёмных зеркальных очках шагает - утро, так сказать, родной земли. Потом на фото юноша конского типа - у арабов, навсегда во сне запомни, чтоб от зубов отскакивало, три типа лица: верблюжий - это большинство раисов и шейхов, ослиный - как у наших извозчиков, ну и конский, романтический (и террористический). Спросили, кто такой, а мамка пожилая, в платочке, заплакала. Сынок это наш, погиб он. В горы с Группой Сорока ушёл, думали, семью обеспечит, нас на старости поддержит, но - иншалла! Им-то что, их всегда сорок, другого взяли, щель залепили.

- У них как во Французской Академии, - поясняет тот, что в Париже был, - один выбыл, другой прибыл, бессмертные!

Дальше на стене - Париж, Нотр-Дам, ну его ты, конечно, знаешь, пузом потёрся, себя показал. А перед Нотр-Дамом этот самый "умбo" стоит, тоже себя показывает, серьёзничает с немолодой француженкой, что язык ему читала. Потом ещё фото: шейх престарелый, всего села прародитель, серую бороду выпятил. Потом табличка медная, а на ней "бисмилла Рахман Рахим", ты не понял, но так сразу не прочтёшь - извилистая каллиграфия. А направо повыше - котята пуховые, мордатые, точно такие у Музы в комнате висели. Что там она сейчас? "Хороводится с кем захочет за шесть тысяч отсюда вёрст". Не шесть тысяч, меньше, но от этого не ближе. Да ладно, мне-то что. Она у нас девушка простая, так пусть развивается. Сказала однажды: "Женщина тем образованнее и культурнее, чем больше у неё любовников, вот!" Что ты думаешь, простая, но мудрая. Дело своё туго понимает. Ну, Инеска в книжки уткнулась, и так эрудированная. А как это я на них съехал? Проснулся бы, что ли, Виктан, придал бы направления рассказу товарища. Не? Тогда продолжу: стадион какой-то стаэтажный на стенке, толпа сидит, болеет. Болезнь у них такая - болеть. Ты как, футболистами пока не промышляешь? Ну да жизнь ещё не завершена - иншалла, конечно. А дальше сократимся умбo, дело не в стенке, тем более, что у нас ещё другие стенки ждут упоминания. А вот среди сбежавшейся родни какой-то молодой и несомненный мент появляется. Не в форме, но я их в любом штатском как-то унутренне ощущаю, хотя, казалось бы, законов до последнего времени особо не преступал - за неимением у нас никаких особых законов. Входит и представляется, представляешь:

- Я Мухаммед.

Ага, Мухаммед, а я думал, Никодим.

- Провожу вас немножко, а вы скоро в Луксор? Надо до вечера успеть, тут после заката иноземцам не рекомендуется, - так примерно.

Ну ещё до того заката - ведь только полдень с небольшим. Это школяр его навёл, чтобы секреты здешние от нас охранять. Стал охранять, что ты думаешь! Сунулись в начальную школу - мечетно-приходскую как бы, - классы можете снимать, а учащихся - лля-лля!

В ещё одну хатку пожаловали - на женской половине и аппарата не вынь, ныззя! Словно как бы это не аппарат, а что другое. Хоть сами бабы и не против, но - ныззя! А ослов с козлами - вот это всегда бала шакка, за милую душу то есть. Но сколько ж можно щёлкать одну скотину, тем более, что Гурт в Луксоре к ветеринарам уже наведался. Да не лечиться, что за тупая юмористика десятого сновидения! Все, хамдулилла, здоровенькие, а лечебный процесс посмотреть и поснимать всё-таки интересно. Эту ветклинику англичане открыли и денег за услуги не берут, а то тут у нас, как ты понимаешь, у млекопитающихся никаких прав, одни обязанности. А у человека и того нет, в смысле - даже без обязанностей как-то обходится. Тем более по отношению к бессловесной братии. Которую тут поленьями лупцуют, а животное только око косое повыше закатит и чуть-чуть шаг ускорит, но именно чуть-чуть. Да ничего мне не жалко, и не надо там сквозь храп насмешливо фыркать, это британцам жалко. Денег не берут, потому что бедняку тутошнему дешевле забить меньшого брата и нового купить. Добрый народ, но грубый. У вас в Укрании тоже грубоватый, но не добрый, а уж в Московии - опять-таки у вас - конечно, построже: как дадут прикурить… Но не в том дело. Рациональное зерно, как ты говоришь, укатилось куда-то. Да, ветклиника. Возле базара сначала мухи сгущаются, потом стенкой отгороженый двор и вход через арку. А под аркой с двух сторон два плаката висят. На левом основательница - леди Мэгги - свою заверяет покойную пегую пони Пэгги, что хозяйка и подруга, мол, выполнит её предсмертную волю и откроет госпиталь для развивающейся живности третьего мира. А на правом, тоже по-английски, десять просьб коня к хозяинy: дескать, не лупи меня по чему попадя - место выбирай, кормить-поить не забывай и не нагружай сверх меры, как Миша Витька. Тому-то всё равно, он дрыхнет, зараза, а конь о четырёх ногах, но и то, бывает, ошибается. Вот их во дворе и поправляют, подковывают, зубы рвут, лечат, короче. А в нишах совсем хворые стоят, стационарные, больше всё ослы. Один маленький, тощий, такой доходяга несчастный, что Саид его даже снимать не стал, сказал - не этично получится. Да и не эстетично - по всему телу пациента полоски небрежно выбриты, аж до мяса… Да не жалко мне, не шелести. Вообще, я не про то хотел, я про народ. Где мы сейчас, в эль-Курне кажись? Плесну-ка я себе, не возражаешь? А то голова стала тёмная.

Идём, значит, по селу, а чурка лягавый всё "ныззя" да "ныззя". Смотрим - домик одноэтажный, казённого типа, кругом народ толпится. Пошли в Гурте догадки, типа предположения: управа местная? клуб, может быть? красный уголок мусульманский? Спросили мента, он отвечает: "ферма". Снимать её, ясное дело, ныззя, а подойти можно. Даже войти внутрь разрешил, но понятнее там не стало. Толкутся в предбаннике арабов тридцать, галдят, а дальше стенка с окошком. Вышли с горя, а мент спрашивает, почему так скоро. Вот там как раз можно и подольше посидеть. Тут Али-баба ему: "Хал хаза зиндан? - кутузка это, что ли?" И тот радостно хохочет: молодец, догадался, вот видите, тем более пора вам в Луксор! А то места тут глухие. Нет, возвращаться не стоит, а я вам дорожку покажу интересную, между скал, видос - ты шо! Вон на тот холмик, видите, а дальше по тропке вниз. Даже храм Хатшепсут оттуда чудно видать.

Переглянулся Гуртик - и тронулся единодушно в дальнейший поиск на жопу приключений. А солнышко-то сверх плана усердствует. Даже домой, в зиму, захотелось на пять минут. Али-баба, вижу, башку арафаткой обвязал, а шнобель-то в трещинах, как местная почва. Али - тот в Африке уже десятый, что ли, раз, так привык, солнечной ванной наслаждается. У Саида температурные рецепторы вообще в глубокой атрофиии, зрением живёт. А отец Иоасаф, как я уже ощутил, живёт внутренней молитвой и практически не нуждается ни в пище, ни в отдыхе, ни в тепле, ни в прохладе, а полный такой и розовый - от одной благодати. Так размышляя, встащился я за всеми на холмик, сказать бы - на перевал, стал спускаться - опять-таки за всеми - по тропке между скалами, откуда всю Нильскую долину видно бы, кабы не дымка полуденная. Если сгустится - получится тьма египетская, слыхал? Может, и слыхал, да проспал. А если спуститься - в храм-музей Хатшепсут попадёшь. Только как спуститься? Крутовато как-то стало. И безлюдно. Стоит, правда, каменюка, под ним в тени сорокаградусной отбившаяся кореянка сидит, хрустики картофельные из пакета улопывает. Ещё каменюка тенистый, раскидистый встретился, под ним юная парочка - Лейли и Меджнун, типа Ромео и Джульетта, так понятнее будет. Поспускались ещё минут пятнадцать - и биздец, типа гаплык. Обрыв. Ну вот мы с тобой - порознь, понятно, - пустые рукава, ну русла пустые осматривали из самолёта, так если такую топографию, блин с хреном, на попа поставить - как раз такой стенд получится. Были здесь когда-то и реки, и водопады, но… Если в кране нет воды, то и ни туды,и ни сюды, так? О, хрюкнул во сне одобрительно, близкое почуял, хоть я и не про то. Покрутились мы на этом месте под солнцем: впереди - обрыв, назад лезть - облом, слева - вообще ничего нет, а справа ещё одна пещера историческая. Решётка, а за ней темным-черно. И дощечка с надписью по-арабски, отец Иоасаф и Али-баба хором рявкнули, что вход воспрещён. Да это и так ясно, потому что к надписи череп с косточками художественно пририсован. Пугают, понимаешь, чтобы не потянуло никого войти туда, в историю.

Lupus et Agnus

или

Давид и Голиаф

Это знаешь: вышел как-то на улицу один представитель ненашей национальности, ну из любимцев твоих, Бройлеров. Вышел, идёт, а навстречу - КГБ! То есть по дороге пройти надо мимо здания КГБ. Серое такое, страшное, окна бельмами занавешены. Дверь громадная, тяжёлая: придавит - мокрого места не оставит. Ускорил шаг Додик, чтобы не втянуло туда, а всё-таки любознательно - глазом чуть-чуть покосился, как, знаешь, еврей может, а на двери табличка: "Посторонним вход воспрещён". Засмеялся тут Давид, даже остановился на секунду. Она-то и стала роковой, но дело не в том. Дело в его последних словах: "Вот весёлые люди: да хоть бы написали "Добро пожаловать" - какой кретин бы туда попёрся, ха!"

Так и в эту тёмную историю мне соваться не захотелось, жизнь уже и так была темна.

Али с обрыва череп свой длинный египетский свесил, экстримом потенциальным любуется. Он ведь экстремал, джип на крышу подымал. То есть он за рулём сидел и по стенке въезжал на многоэтажку, в балконы врезаясь, между форточками петляя, а к джипу трос привязан, на крыше закреплён, то есть его, кажется, Али-баба держал зубами, на том и зубы потерял. А может, и не на том, он мне не докладывал. Вообще, просьба всех не так уж безоговорочно доверять всему, что я излагаю, а то мало ли, вдруг тут где-нибудь кто-нибудь с диктофоном сидит, а потом доказывай, гамал ты или не гамал. Ну ты врубился, всё это прежде всего трёп, а уж потом истина в последней инстанции, как другой тёзка мой выражался, запятнанный президент Союза.

Диалог об общечеловеческих ценностях

Я тогда аж по экрану хлопнул от восхищения - спрашивает Горбачёва американский корреспондент:

- Как вы относитесь к нашей - американской типа - литературе?

- Ну, - не задумался Михаил Сергеевич, - ценим, у